Поскольку теперь обзор его был весьма ограничен, представлялось возможным предположить, что он пустился в рассуждения о человеческих недугах в целом и способах их исцеления, ибо в данный момент из глубин доносился голос, торжественно, хотя и несколько невнятно, вещающий о том, что «когда человеческое сердце страдает от любви и забот…». Тут наступила пауза, как если бы оратор оставлял этот вопрос на обсуждение присутствовавших, но, поскольку не нашлось никого, кто бы оказался достаточно компетентным для того, чтобы предложить верный курс лечения этого прискорбного заболевания, попытался сам заполнить паузу следующим примечательным заявлением: «Она ’менно так хор’ша, как мне пригр’зилось».
Между тем Поэт сидел, потягивая пунш, и тихо улыбался сам себе: о том, что он заметил внезапное исчезновение товарища, можно было судить лишь по тому, что он в очередной раз наполнил свой бокал и, кивнув туда, где предположительно находился официант, сердечно произнес: «Ваше здоровье». Затем с энтузиазмом вскричал: «Слушайте! слушайте!» – и попытался стукнуть кулаком по столу, но промахнулся. Кажется, его заинтересовало «сердце, страдающее от любви и забот», он даже многозначительно подмигнул два-три раза, как бы давая понять, что ему есть немало чего сказать по этому поводу, было бы желание; но вот окончание подстольного высказывания сподвигло его на целую речь: он прервал глубинный монолог официанта чтением вдохновенного отрывка из стихотворения, которое как раз в этот момент сочинял:
Сколь ни был бы жесток коварный мир,
Прекраснейший букет душе на пир
В тебе обрел я – Сьюки, мой кумир!
Ах, неужель поверить ты смогла,
Что верный Шмитц твой – порожденье Зла,
И с официантом под венец пошла?
Нет! Официанту ты отказ дала,
Венец девичий скорбный предпочла
И петь уже, как прежде, не могла.
Вотще мечтал тот официант-глупец
О счастии совместном двух сердец:
Вернулся он, твой Вилли, наконец!
Лети же над землей, венчальный звон:
Будь Шмитц простолюдин или барон,
Навеки милой Сьюки верен он!
Поэт замолчал в ожидании комментариев, но ответом ему послужил лишь громкий храп из-под стола.
Глава 4
«Так вот каков конец».[23]
(Николас Никльби)
В лучах утреннего Солнца пенятся, перекатываются, разбиваясь об Утес, волны, меж тем как Поэт задумчиво следует своей дорогой. Читатель может удивиться, узнав, что он так и не добился свидания со своей возлюбленной Сьюки; он может полюбопытствовать, почему так получилось; но ответа не дождется; единственная обязанность историка – описать с безупречной точностью ход событий; выйди он за пределы факта и попробуй нащупать их скрытые пружины, почему то и отчего это, он вторгнется в пределы метафизики.
Между тем Поэт дошел до некрутого подъема в конце гравиевой дорожки, откуда открывался вид на море, и устало опустился на землю.
Какое-то время он мечтательно озирал водную гладь, затем хлопнул себя ладонью по лбу, открыл маленькую записную книжку и принялся править и дописывать только что сочиненное стихотворение. Нетерпеливо притопывая ногой, он медленно проговаривал про себя рифмы «челнок», «рок», «срок»…
Шутил со шхуной шторма грозный шквал,
Дул на нее дыханьем ураганным,
И на клыках подводных острых скал
Она нашла конец от смертной раны.
– Неплохо, неплохо – радостно заключил он, – и, в соответствии с принципом Кольриджа, аллитерация выдержана.
– Вы имеете право молчать, – глухо проговорил кто-то прямо у него над ухом. – Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. И не дергайтесь, держим мы вас крепко. – Последняя реплика прозвучала в ответ на попытки Поэта, естественно недовольного тем, что какие-то два типа неожиданно скрутили ему руки за спиной, освободиться.
– Он ведь сам признался, констебль? Слышали? – сказал один, откликавшийся на благозвучное имя Простак, которого фактически нет нужды представлять читателю, поскольку это старший путник из первой главы. – Теперь не отвертится.
– Да бросьте вы, – добродушно откликнулся второй, – похоже, этот джентльмен просто стихи декламирует.
– Что… В чем, собственно, дело? – проговорил, немного отдышавшись, наш злополучный герой. – Что вы – как вас там, Простак? – имеете в виду?
– Что я имею в виду? – прогремел его бывший друг. – Нет, это, если уж на то пошло, что вы имеете в виду? Вы – убийца, вот кто вы такой! Где официант, с которым вы ушли вместе вчера вечером? Отвечайте!
– Официант? – медленно повторил Поэт, все еще ошеломленный внезапностью нападения. – Так ведь он же уто…
– Ну вот, так я и знал! – вскричал его друг, наваливаясь на Поэта и запихивая ему в горло не договоренное слово. – Утонул! Вы слышали, констебль?! Я же предупреждал… Хорошо, и кто же его утопил? – продолжил он, немного ослабив хватку, чтобы дать пленнику возможность ответить.
Ответ Поэта, насколько его можно было понять (ибо речь постоянно прерывалась, слова вылетали изо рта, словно хлебные крошки, в паузах между приступами кашля) прозвучал следующим образом:
– Это моя… моя… не убивайте… Вина… да-да… моя… вина… я… я… дал ему… вы… меня… задуши… да… я дал ему…
– То есть, опоил пуншем… – договорил Простак, снова перекрывая доступ воздуху, малую толику которого сам же предоставил жертве, – и он упал в воду; ну, ясно. Я сам слышал, как кто-то вчера вечером упал с моста. – Он повернулся к констеблю. – Наверняка это и был несчастный официант. А теперь внимание: я отрекаюсь от этого человека, он больше мне не друг; мне его не жалко, констебль, не отпускайте его ради того, чтобы пощадить мои чувства.
В этот момент Поэт начал издавать какие-то невнятные звуки, которые при значительном усилии можно было бы расшифровать так:
– Пино-нуар… пинок… ударил в голову, ну да… да… слишком… много… для него… слишком…
– Замолчи, несчастный, – резко оборвал его Простак, – ты еще смеешь шутить? Выходит, ты сначала опоил его вином, потом добавил пинок – и дальше?
– Ну… ему стало… стало… как-то нехорошо… очень, – залепетал было бедный Шмитц, но монолог его был почти сразу прерван потерявшим терпение констеблем, и вся троица направилась назад в город.
На их пути возник некто, разразившийся речью, которая отличалась скорее сильной эмоциональностью, нежели грамматической правильностью:
– Я только счас наслышал… дрых под столом – слишком много пунша за воротником – он такой же невиновный, как я… мертвый – скажете тоже! Да я больше живой, чем вы все, вот полюбуйтесь!
Это выступление произвело на слушателей различное впечатление: констебль спокойно освободил задержанного, ошеломленный Простак забормотал: «Немыслимо! Заговор! Лжесвидетельство! Пусть суд присяжных решает!» – а обрадованный Поэт бросился в объятия своего избавителя и прорыдал: «Нет-нет, отныне только вместе. Любовь и жизнь – все на двоих!» Признание не вызвало у официанта того сердечного отклика, на какой можно было рассчитывать.
Позднее тем же днем Вильгельм, Сьюки, официант и еще несколько знакомых сидели, увлеченные каким-то разговором, когда в комнату внезапно вошел раскаявшийся в своих грехах Простак, положил на колени Шмитца сложенный вдвое лист бумаги, глухо проговорил трогательные слова: «Будьте счастливы» – и исчез. Больше его не видели.
