И молитву они вознесли в небеса,
Балабана прославили хором:
«Дурнопламенный вождь, наша честь и краса!» —
Разнеслось над великим простором.
«Ты отличную карту купил, Балабан,
Где земель не наляпаны пятна,
Но везде обозначен один океан.
Эта карта – любому понятна!»
«И Меркаторы – чушь, и Экваторы – чушь,
Параллели – везде одинаки», —
Объявил Балабан. А в ответ: «Капитан,
Это ж просто условные знаки!
Не болит голова находить острова, —
На борту ликовали матросы. —
Если карта, что лист, не заполнен и чист,
То какие быть могут вопросы?»
Отмечали они в эти бурные дни:
Уходя в океан беспредельный,
Не забрал Капитан репетир и секстан,
Но лишь колокол взял корабельный.
Посреди этих волн он загадок был полн,
И когда он кричал спозаранку:
«Лево-право руля через борт корабля!» —
Рулевой выпивал валерьянку.
И когда их бушприт задевал за корму,
И кораблик сгибало, как арку,
Говорил Балабан: «Разгибать ни к чему:
Все идет не насмарку – наСНАРКу!»
Экипаж в такелаж привносил ералаш,
Паруса поднимались не к месту;
И маршрут был непрост, ибо курсом норд-ост
Отклоняло героев к норд-весту.
Но прошли эти дни, и приплыли они
В дикий край, что никем не заселен.
Этот край состоял из утесов и скал,
Состоял из глубоких расселин.
И заметил начальник, что люди в тоске,
И запел он веселые песни,
Челдобречика им начертил на песке,
Но они тосковали – хоть тресни.
Он им грог разливал – а народ завывал,
Он шутил – а матросы стонали.
И пошел с козырей покоритель морей:
Он им речь приготовил в финале.
И прокашлялся он, и сказал: «Никогда
Англичане не будут рабами».
(Так цитата приходит на ум иногда,
Неизвестно, какими судьбами.)
«Много месяцев долгих и долгих недель
Пребывали мы с вами в запарке,
Но в далеких морях среди чуждых земель
Мы – увы! – лишь мечтали о Снарке.
Много долгих недель, много тягостных дней
Нам Судьбина давала уроки,
Но того, кто нам ближе был всех и родней,
Мы не видели даже в намеке!
Чтоб ударов опять от Судьбины не ждать
И не ждать ее скудных подарков,
Я сейчас до пяти вам хочу привести
Точных признаков истинных Снарков.
По порядку начну. Не мудрец, не дурак,
Порождая неясные мненья,
Он похож на чрезмерно зауженный фрак,
Что хранит запашок привиденья.
Это было – во-первых; сейчас – во-вторых:
Он опаздывать любит, нет мочи.
До обеда в постели лежит, не продрых,
А обедает – в сумраке ночи.
Он тяжел на подъем; неуместны при нем
Анекдот и веселая шутка,
Ибо, мрачен, угрюм, он молчит, тугодум,
Так молчит, что становится жутко.
И, в-четвертых, он пунктик имеет один:
Он – любитель купальных кабинок,
Помогающих (странный решил господин)
Оживленью природных картинок.
Честолюбье его не имеет границ,
Ибо он отличает пернатых,
Проходящих под общим названием «птиц»,
От «животных» (последнее – в-пятых).
Снарки нам никогда не приносят вреда,
Но Буджумы – такие созданья…» —
И умолк, и не смог он продлить монолог:
Бедный Булочник пал без сознанья!
Натирали горчицей макушку ему
(Был несчастный в сознанье нетвердом),
И втирали салат и петрушку ему,
И давали варенье с кроссвордом.
И пришел он в себя, и присел, и, когда
Захотел что-то вымолвить, бедный,
Закричал Балабан: «Тишина, господа!» —
И ударил в свой колокол медный.
И ни вздох, и ни стон здесь не вырвались вон,
Тишину довели до кондиций,
И печальный рассказ хлебобулочный ас
Начал в духе старинных традиций:
«А родился я в бедной, но честной семье…» —
«Ближе к делу! Пустая ремарка! —
Перебил Балабан. – Поспешите, болван:
В темноте мы не выйдем на Снарка!»
Молвил Булочник: «Я, дорогие друзья,
Сорок лет обитаю под солнцем,
И сегодня вдали от родимой земли
Становлюсь я заправским СНАРКонцем.
Милый дядюшка мой, как прощался со мной…» —
Но вмешалось начальство сурово:
«Дело – к ночи. Про дядь – неохочи мы знать!»
И ударило в колокол снова.
«Если Снарк – это Снарк, – мне мой дядя сказал, —
Раздобудь мне его – да поболе,
Ибо, – дядя сказал, – он хорош для кресал,
Для салата хорош – вместо соли.
Ты наперстком сумеешь его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел. дорожною акцией можешь грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой…» —
«А вот это – идея! – воскликнул опять
Балабан, перебив торопливо. —
Я об этом слыхал, и давно испытать
Всякий метод хочу особливо!»
«Но, любийственный мой, голубийственный мой, —
Молвил дядя, – забудь свою ловлю,
Если Снарк твой – Буджум, если хочешь домой
Возвратиться под милую кровлю!»
«Это так, это так», – я твержу поутру,
И весь день, и глубокою ночью,
И дрожу, как осиновый лист на ветру,
Ибо смерть свою вижу воочью!»
«Это так, это так…» – «Это слышал тут всяк, —
Балабан возмутился. – Не плакать!»
Но несчастный заплакал: «Мой страх не иссяк,
Я готов без конца этотакать!
И кресала во сне всё мерещатся мне,
И мелькают свечные огарки,
Привиденья салат в сновиденье солят…
Это значит: я помню о Снарке;
И я помню, что если то будет Буджум,
Я уйду от расправы едва ли,
Я услышу гип-гип-гипнотический шум
И исчезну в СНАРКозном провале!»
