11. Терпимость к одной форме зла порождает необходимость равной терпимости ко всем другим его формам.

Принятие данного положения парализует все мыслимые попытки преобразований. Как можно говорить о прекращении жестокого обращения с животными, когда в мире процветает пьянство? Предлагаете принять закон в интересах всеобщей трезвости? Стыдитесь! Взгляните на морские корабли, на которых рискуют жизнью наши отважные моряки! Что? Организовать крестовый поход против бесчестных судовладельцев, когда улицы полны людей, живущих в языческом невежестве? Можно ответить лишь одно: «Non omnia possumus omnes»[15]. Несомненно, человек, способный хотя бы в малейшей степени сократить окружающее зло, может найти поддержку в высказывании древнего мудреца: «Что бы ты ни делал, старайся изо всех сил».

Последнее заблуждение, к которому сторонники вивисекции могут обратиться, если все сказанное выше их не убедит, заключается в следующем:

12. Законодательство лишь укрепит зло.

Заявление, если я правильно понимаю, заключается в следующем: возможно, законодательство поощрит многих выйти за границы, соблюдаемые в настоящее время. Произойдет это в том случае, если законодательные нормы превысят их собственные. Если считать подобное поведение свойством человеческой натуры, то какое лекарство обычно применяется в подобном случае? Ужесточение норм или устранение всяких норм? Предположим, что в неком городе решено закрывать все таверны в полночь, и противники данной меры заявили, что в настоящее время питейные учреждения работают лишь до одиннадцати, и это вполне правильно. Если закон будет принят, все начнут работать до полуночи. Какой ответ последует: «Давайте оставим все, как есть» или «Пусть все бары закрываются не в двенадцать, а в одиннадцать»? Здесь обилие слов не требуется. Принцип причинения зла ради добра не найдет много защитников даже сейчас, при современном притворном воздержании от добра из страха перед возможным случайным злом. Следует спокойно следовать принципу исполнения собственного долга: побочные последствия все равно не поддаются ни предварительной оценке, ни контролю.

Позвольте собрать в единый абзац противоречия ряда этих заблуждений (которые до сих пор я пытался скорее формулировать и классифицировать, чем опровергать или даже в полной мере обсуждать) и таким способом обобщить позицию противников вивисекции. Кратко ее можно изложить следующим образом.

Не отрицая абсолютного права человека на лишение жизни низших существ посредством безболезненного убийства, мы требуем наличия весомой причины для любого причинения боли. Предотвращение страданий человека не оправдывает большей степени страданий животного. Основное зло практики вивисекции заключается в воздействии на личность анатома, и воздействие это является в высшей степени деморализующим и ожесточающим. Упорный труд и даже лишения не доказывают абсолютного бескорыстия ученого. Терпимость к одной форме зла не служит оправданием другой его формы. И наконец, риск возрастания зла в результате законодательной деятельности не настолько высок, чтобы сделать любое законодательство нежелательным.

Полагаю, теперь мы видим достаточные основания для подозрения, что в основе предосудительной практики вивисекции лежит не что иное, как корысть. То, что этот же принцип порождает равнодушие, с которым воспринимается распространение процедуры, возможно, не столь очевидно. Считаю, что равнодушие основано на молчаливом допущении, которое предлагаю в виде последнего заблуждения в длинном перечне:

13. Практика вивисекции никогда не распространится на людей.

Иными словами, хотя наука присваивает себе право терзать в свое удовольствие весь животный мир, все-таки существует некая непроницаемая граница, пересечь которую она не осмеливается. «Пусть грозная ведьма содрогнется, наше дело – сторона». Не исключено, что когда давным-давно некий горделивый левит неспешно шагал из Иерусалима в Иерихон, «развлекаясь помыслами о мелких заботах» и стараясь не замечать распятого на другой стороне дороги тела, если бы кто-нибудь шепнул ему на ухо: «Твоя очередь настанет вслед за пятнадцатью ворами» – то в душе его внезапно вспыхнула бы искра жалости. Не исключено, что, рискуя запачкать богатые одежды, он даже помог бы доброму самаритянину облегчить мучения страдальца. Несомненно, горделивые левиты наших дней взглянули бы на проблему вивисекции с новым интересом, если бы смогли представить возможное наступление того дня, когда анатомия на законных основаниях потребует для собственных экспериментов сначала осужденных на казнь преступников; затем, возможно, неизлечимо больных пациентов, безнадежных обитателей сумасшедшего дома, бедняков и, наконец, «тех, кто не имеет защитника». Если бы смогли представить наступление мрачного дня, когда грядущие поколения ученых, с младых ногтей лишенных человеческого сострадания, создадут нового, еще более отвратительного Франкенштейна – бездушное существо, для которого наука станет главной ценностью. Homo sum: humani nihil a me alienum puto[16]. Когда же этот день настанет, о, мой брат-человек! Ты, кто гордишься нашим с тобой благородным происхождением и прослеживаешь обратный путь через человекообразную обезьяну к первобытному зоофиту! Какое всемогущее заклинание избавит тебя от общей участи? Представишь ли этому жестокому призраку со скальпелем в руке неоспоримые права человека? Он ответит, что это вопрос относительной целесообразности, что с такой слабой организацией ты должен благодарить естественный отбор за то, что прожил так долго. Упрекнешь ли его в причинении излишних мук? Он с улыбкой заверит, что сверхчувствительность, которую намерен стимулировать, представляет собой исключительно интересный феномен, заслуживающий изучения на значительном числе пациентов. Соберешь ли тогда силы для последней отчаянной мольбы и обратишься ли к собрату по человеческому роду с просьбой о милосердии в надежде высечь в ледяной груди дремлющую искру жалости? Боюсь, скорее кремень смягчится, чем он услышит тебя.

Сэр, в сегодняшнем (от 16 июля) номере Вашей газеты напечатано сообщение о прошедшем в Южном Кенсингтоне дамском собрании в поддержку движения, цель которого заключается в запрете участия в театральных постановках и пантомимах детей в возрасте до десяти лет. Одна из выступавших особ с поистине благородным пренебрежением к статистическим законам, утверждающим, что числа обладают лишь относительным значением и не имеют доказательной силы без процентного выражения, сообщила почтенному обществу о том, что «в стране насчитывается десять тысяч случаев участия детей в пантомимах». Кроме того, «физическое напряжение малолетних детей крайне велико, и ей даже известны примеры фатальных исходов».

Испытывая глубочайшее уважение к мнению осведомленной леди, не могу избавиться от мысли, что аудитория ее, должно быть, мыслила так же, как тот судья, который отказался выслушать заявления обеих сторон, «поскольку это ввергнет его в недоумение». Иначе разве могли бы быть приняты такие огульные утверждения, как «физическое напряжение крайне велико», или выводы, логически следующие из сообщения о «фатальных исходах»? Поскольку в наши дни леди знают все (категория, в которую на полном основании может быть включена латынь), очевидно, можно без педантизма адресовать выступавшей особе следующее высказывание: audi alteram partem[17].

Относительно того обстоятельства, что прекрасной даме известны случаи фатальных исходов, отважусь высказать собственное предположение. Если бы она уделила немного времени составлению таблицы (с должным вниманием к процентам), то «случаи» переутомления в закрытых школах, приведшие к «фатальным исходам», или даже «случаи фатальных исходов» оттого, что трое детей поскользнулись на льду, возможно, убедили бы ее изменить точку зрения.