Изучив содержание письма, Уильям встал и, с трудом выдерживая напряжение момента, произнес экспромт:

На этом мы покидаем его: кто усомнится в его счастливой будущности? Разве не обрел он свою Сьюки? А обретя ее – и полноту жизни.

Недавнее удивительное изобретение в искусстве фотографии, примененное к деятельности головного мозга, низвело сочинение романов до уровня обыкновенного механического труда. Мастер любезно позволил нам присутствовать при проведении одного из экспериментов, и поскольку изобретение еще не стало достоянием широкой публики, мы считаем себя вправе изложить его суть, опуская технические детали.

Изобретатель начал с утверждения, что продукт даже самого слабого интеллекта, если графически изобразить его на обработанной должным образом бумаге, может быть «обогащен» до любой потребной степени. Услышав, что нам хотелось начать с самого тяжелого случая, он с готовностью пригласил из соседней комнаты молодого человека, отличавшегося минимальными физическими и интеллектуальными достоинствами. В ответ на вопрос фотографа, каково наше мнение, мы честно признались, что, судя по виду, этот молодой человек способен только на одно – спать; наш друг от души согласился с нами.

Аппарат был установлен в нужном положении, между мозгом пациента и стеклянным объективом налажена месмерическая связь, и молодого человека спросили, не желает ли он что-либо сказать. «Нет», – слабо вымолвил тот. Затем его спросили, о чем он сейчас думает. Последовал сходный ответ: «Ни о чем». Далее мастер заявил, что объект находится в совершенно удовлетворительном состоянии, и эксперимент начался.

Установив необходимую выдержку, фотограф произвел съемку, потом бумага была извлечена из аппарата и представлена нам для осмотра; мы обнаружили, что она покрыта какими-то едва различимыми каракулями. При тщательном изучении обнаружилось следующее: «Рассветный воздух был прозрачен, мягок и росист; в вышине струился эфир, редкие капли дождя холодили жаждущую влаги почву. Неторопливо, по усаженной с обеих сторон розами дороге, ехал верхом приятной внешности, добродушный на вид молодой человек с легкой тростью в изящной руке; под ним гарцевала лошадка, втягивавшая ноздрями ароматы придорожных цветов; в спокойной улыбке и задумчивом взгляде, столь неотразимо гармонировавшем с тонкими чертами лица всадника, отражалось ровное течение его мыслей. Нежным, пусть и слабоватым голосом он негромко делился легкими печалями, что теснились у него в груди:

Наступило короткое молчание; лошадь споткнулась о лежавший на дороге камень, и седока выбросило из седла. Громко зашелестели сухие листья; молодой человек поднялся; небольшая царапина на левом плече и сбившийся на сторону галстук – единственное, что напоминало об этом мелком инциденте».

– Ну, – заметили мы, возвращая фотобумагу, – текст написан явно в традициях школы Разведенного Молока.

– Совершенно верно, – согласился наш друг, – и в нынешнем своем виде он, конечно, не имеет никаких шансов на коммерческий успех; однако же мы сейчас убедимся, что следующий этап проявки может перевести его в разряд интеллектуальной школы, или Школы Факта. – И, окунув бумагу поочередно в несколько кислотных растворов, мастер вновь предложил ее нашему вниманию.

Теперь текст звучал так: «Это был обычный вечер, стрелка барометра указывала на “переменно”; в лесу поднимался ветер, на землю упали первые капли дождя – дурное предвестие для фермеров. По конной тропе, с тростью, украшенной тяжелым набалдашником, в руке, верхом на рабочей лошади стоимостью примерно в сорок фунтов стерлингов ехал некий господин; вид у всадника был вполне деловой, на ходу он все время посвистывал; со стороны могло показаться, что он мысленно подыскивает рифмы. Наконец он с явным удовлетворением в голосе продекламировал следующее стихотворение:

В этот момент лошадь попала копытом в колдобину и рухнула на землю; ездок с трудом поднялся на ноги; руки и шея его были исполосованы царапинами, два ребра сломаны; потребовалось некоторое время, чтобы он смог забыть тот неудачно сложившийся день».

Этот текст вызвал наше безусловное одобрение, и мы попросили продолжить процесс проявки до самого высокого уровня.

Наш друг с готовностью согласился и вскоре представил нам результат – образец, по его словам, Спазматической, или Немецкой Школы. Мы внимательно ознакомились с ним, и он вызвал у нас неописуемое удивление и восторг.

«В ту ночь бушевала страшная буря – ураган выворачивал деревья в почерневшем лесу, яростные потоки дождя обрушивались на стонущую землю. С бешеной скоростью по крутому склону ущелья несся вооруженный до зубов всадник – храпящая лошадь под ним скакала сумасшедшим галопом, изрыгая пламя из раздувающихся ноздрей. Сдвинутые брови всадника, бешено вращающиеся глаза и стиснутые зубы свидетельствовали о яростной смятенности ума, в его разгоряченном мозгу мелькали фантастические видения, под конец он взревел, как безумный, и исторг из груди поток бушующей страсти:

И вдруг – пауза. О, ужас! Тропа оборвалась бездонной пропастью… Удар – угар – кошмар – все кончено. Три капли крови, два выбитых зуба, стремя – вот и все, что осталось от обезумевшего всадника, настигнутого злым роком».

Молодого человека вывели из полузабытья и познакомили с итогами деятельности его мозга; он тут же упал в обморок.

В условиях нынешнего младенчества искусства мы воздерживаемся от комментариев по поводу этого замечательного изобретения; но как подумаешь о том колоссальном вкладе, который оно внесло в прогресс науки, так голова кругом идет.

Наш друг закончил сеанс демонстрацией различных экспериментов меньшего масштаба: например, превращением некоторых строф Вордсворта в безукоризненно выверенную поэзию; то же самое он по нашей просьбе попытался проделать со стихами Байрона, но из аппарата выполз лишь обгорелый, пошедший пузырями лист бумаги, испещренный пламенными эпитетами.

В заключение: нельзя ли эту технологию применить (мы задаем этот вопрос в сугубо конфиденциальном порядке), нельзя ли ее применить к парламентским речам? Возможно, это всего лишь игра нашего разгоряченного воображения, но все равно мы лелеем эту мысль и надеемся вопреки надежде.