Читатель, наше повествование завершено.

Полуденный зной уже сменялся прохладой безоблачного вечера, и легкая океанская волна бесшумно набегала на мол, порождая в поэтических умах рифмы вроде «моцион» и «лосьон», когда те, кому пришло в голову взглянуть в ту сторону, увидели двух путников, бредущих к уединенному городку Уитби по одной из крутых троп, которые величали «дорогами», они служили входом в город и, судя по всему, изначально прокладывались параллельно трубам для стока в резервуар дождевой воды, повторяя их причудливые изгибы. Старший из путников был изможденный, с желтоватой кожей мужчина; лицо его украшало то, что издали часто ошибочно принимали за усы, на голове сидела бобровая шапка; возраста он был неопределенного, вида, если не респектабельного, то как минимум почтенного. Младший, в котором проницательный читатель уже угадал героя моего рассказа, имел облик, который, стоит раз увидеть, вряд ли забудешь: легкая склонность к полноте практически не портила его стройной фигуры, и хотя по строгим критериям красоты ноги у него были несколько коротковаты для такого туловища, а глазам слегка недоставало симметрии, те, кого эти правила вкуса не чрезмерно стесняют, а таких немало, те, кто готов закрыть глаза на эти недостатки и сосредоточиться на достоинствах, хотя встречаются такие нечасто, и прежде всего те, кому известны и кем высоко ценятся его личные качества и кто находит, что интеллектуальной мощью он превосходит своих современников, хотя, увы, таковых пока не видно, – в глазах таких людей он был – сам Аполлон.

Что сказать тем, кто не без оснований заметит, что волосы у него слишком сальные, а руки не привыкли к мылу, что нос слишком задран кверху, а воротник рубашки слишком заворачивается книзу, что бакенбарды его позаимствовали у щек весь положенный им румянец, если не считать той малости, что сбегала непосредственно к жилетке? Им следует сказать, что такого рода банальные замечания не достойны внимания того, кто претендует на завидный титул знатока.

При рождении он был наречен Уильямом, фамилия отца была Смит, и хотя многим в высших кругах Лондона он представлялся внушительным именем «мистер Смит из Йоркшира», общественного внимания, увы, он привлекал куда меньше, чем, на его взгляд, заслуживал: одни интересовались его родословной; другие имели наглость намекать на то, что его положение в обществе далеко не уникально; а саркастические вопросы третьих касательно скрытого аристократического происхождения его предков, на которое он якобы собирался вот-вот предъявить права, пробуждали в груди благородного духом юноши страстную жажду высокородности и связей, в которых злая судьба ему отказала.

Потому он придумал легенду, которая в его случае может, пожалуй, считаться просто поэтической вольностью: будто бы явился он в этот мир под звучным именем, давшим название нашему повествованию. Этот шаг уже поспособствовал значительному росту его популярности, каковую друзья весьма непоэтично уподобили свежей позолоте вышедшего из употребления соверена, а он сам более благозвучно описал иначе: «…фиалка, что на болотах прозябала жалко, а ныне украшает королевский сад» – участь фиалке, как известно, явно не предназначенная.

Путники, погруженные каждый в свои мысли, спускались по крутому склону в молчании, нарушаемом порой – когда в подошву впивался острый камень или нога попадала в рытвину – тем невольным болезненным вскриком, что столь безукоризненно демонстрирует связь между Духом и Материей. В какой-то момент младший, оторвавшись от своих туманных грез, прервал раздумья спутника неожиданным вопросом:

– Ужель, по-вашему, она так сильно внешне изменилась? Не верю, нет.

– Изменился – кто? – раздраженно откликнулся старший, и, поспешно оборвав себя, с безупречной грамматической точностью перестроил вопрос: – Кто эта она, о ком вы спрашиваете?

– Забыли вы, выходит, – проговорил молодой человек, чья душа была настолько поэтична, что обычной повседневной прозой он не изъяснялся никогда, – забыли тот предмет, что занимал нас только что еще? Поверьте, ни о чем ином я думать не могу.

– Только что? – саркастически подхватил его товарищ. – Да уже добрый час прошел с тех пор, как вы слова не произнесли.

Молодой человек кивнул в знак согласия.

– Неужто целый час? Да-да. Мы вроде проходили Лит, и тихо нашептывал я в ухо вам сонет, недавно мной написанный, он к морю обращен, и вот его начало: «Ревущее, шумящее, бурлящее…»

– О господи! – прервал его спутник, и в голосе послышалась искренняя мольба. – Ну сколько можно? Я ведь уже терпеливо все выслушал.

– Ну да, ну да, – расстроенно кивнул поэт, – что ж, в этом разе опять к ней обращаюсь мыслью я. – Он нахмурился, прикусил губу и забормотал про себя что-то вроде «руки», «крюки», «муки», словно подыскивая рифму к какому-то слову.

Сейчас путники шли мимо моста, слева теснились магазины, справа плескалась вода; снизу доносились невнятные голоса моряков, ветерок, задувавший с моря, доносил ароматы, смутно напоминавшие запах соленой селедки, и всё, начиная от волн в гавани, до дымка, тонко вьющегося над крышами домов, порождало в сознании одаренного юноши лишь поэтические ассоциации.

– Так что там про нее, – вернулся к теме человек, предпочитавший изъясняться прозой, – как хоть ее зовут? Вы мне так и не сказали.

Привлекательное лицо юноши слегка покраснело – уж не потому ли, что имя это было не поэтично и не соответствовало его представлениям о гармонии в природе.

– Ее зовут… – неохотно и невнятно выдохнул он, – ее зовут Сьюки.

В ответ раздался лишь негромкий протяжный свист; старший путник глубоко засунул руки в карманы и отвернулся, а несчастный молодой человек, чья тонкая душевная организация была столь грубо задета демонстративно насмешливым поведением товарища, ухватился за ближайшую опору, чтобы устоять на подкашивавшихся ногах. В этот момент их слуха достигли далекие звуки музыки, и если бесчувственный спутник зашагал именно в ту сторону, откуда они доносились, оскорбленный поэт направился к мосту, чтобы незаметно для прохожих дать выход переполнявшим его чувствам.

Солнце уже садилось, когда он ступил на мост, тихая водная гладь позволила ему немного успокоиться, и, опершись о перила, он погрузился в раздумья. Какие виденья тревожили этот благородный дух, покуда носитель его, чей лик светился бы умом, если бы на нем вообще что-либо отражалось, и чьей хмурости не хватало лишь некоторого достоинства, чтобы быть устрашающей, вглядывался своими прекрасными, пусть и покрасневшими сейчас глазами в лениво набегавшие волны прилива.

Видения былых лет: сцены счастливых времен с их фартучками, сладостями, невинностью; в далях прошлого мелькают призраки давно забытых учебников правописания, доски с нацарапанными на них скучными примерами, которые редко удавалось решить, а решить правильно – так и вовсе никогда; в костяшках пальцев и корнях волос появилось легкое покалывание и какое-то тягостное ощущение: он снова стал мальчиком.

– Эй, парень! – прозвучал поблизости чей-то голос. – Либо туда – либо сюда, посреди дороги застревать негоже! – На слова он особого внимания не обратил, но они направили его мысль по новому руслу.

– Дороги, дороги, – едва слышно прошептал он, затем повторил уже громче – на него снизошло озарение: – Эй, а чем я не Колосс Родосский? – При этой мысли он распрямил свои широкие плечи и зашагал твердо и уверенно.

…Что это было? Игра разгоряченного ума или суровая действительность? Медленно, медленно разверзался под ним мост, походка сделалась неровной, весь вид потерял былое достоинство: а, будь что будет; разве он – не Колосс?