…Колосс, наверное, в любом случае найдет верный шаг; фланель не может растягиваться до бесконечности; в этой, да, в этой критической точке «природа истощила дерзанья дух»[21], потому он остается наедине с собой, и верх берут другие силы – силы притяжения.

Короче говоря, он рухнул.

Шлюп «Хильда»[22] медленно следовал своим курсом, и никто на борту понятия не имел, что под мостом барахтается в воде Поэт, никто не догадывался, чьи это две лихорадочно дергающиеся ноги мелькают в приливной волне; на палубу втащили существо, с которого лила вода, обессилившее, отдувающееся, напоминающее скорее утонувшую крысу, нежели Поэта; люди говорили с ним без малейшего трепета, кто-то даже обронил «мальчишка», а еще один – «салага», и все расхохотались; что они понимали в поэзии?

Обратимся к другим сценам: вытянутый в длину, с низкими потолками, диванами с высокими спинками, песчаным полом зал; кучка болтающих о чем-то мужчин с бокалами в руках; густой табачный дух; твердая убежденность в том, что ду́хи где-то таки существуют; и она сама, прекрасная Сьюки, воздушно скользящая посреди зала, несущая в лилейно-белых руках – что? Конечно же, какую-то гирлянду, венок, сплетенный из самых душистых цветов, какие только растут на Земле? Заветную книгу в сафьяновом переплете, с золотыми застежками – бессмертные творения певца былых времен, над которыми она так часто задумывается? Быть может, «Стихотворения Уильяма Смита», своего кумира, в двух томах ин-кварто, изданные несколько лет назад, из коих продан единственный экземпляр, да и то ему самому – дабы преподнести Сьюки. Так что же все-таки столь трепетно сжимает в руках эта прекрасная дева? Увы, ничего подобного – всего лишь «две полпинты, охлажденные», только что заказанные посетителями пивной.

А по соседству, в маленькой гостиной, безвестный, неприкаянный, хоть его Сьюки была совсем рядом, промокший, угрюмый, взъерошенный, сидел молодой человек: по его просьбе зажгли камин, он грелся подле него, но поскольку, если использовать его собственную мощную строку, «зимы предвестник, / едва горел огонь-кудесник», а в данный момент в очаге и вовсе лишь лениво дотлевала охапка хвороста, в результате чего, находясь рядом, можно было разве что задохнуться от дыма, его вполне можно извинить за то, что чувства у него притупились и, опять-таки говоря его собственными вдохновенными словами, «огонь, в камине загораясь / и разгораясь тоже в нем, / треща, пылая и играясь, / души становится огнем». То есть, не становится.

Официант, не зная, что перед ним Поэт, завел с ним доверительный разговор; он касался самых разных предметов, но молодой человек оставался равнодушен до тех пор, пока официант не упомянул Сьюки, и тогда глаза его сверкнули, Поэт бросил на собеседника взгляд, исполненный гнева и презрения, и можно лишь сожалеть, что тот, кому он был адресован, его не заметил, ибо как раз в этот момент шевелил угли в камине.

– О, повтори еще, еще раз, – выдохнул Поэт. – Тебя я слышал, но, должно быть, неверно понял!

Официант удивленно посмотрел на него, но послушно повторил свои слова:

– Сэр, я просто сказал, что она на удивление смышленая девочка и что в один прекрасный день я надеюсь завоевать ее, и тогда…

Договорить ему не удалось, ибо Поэт, не помня себя, с мучительным стоном бросился прочь из комнаты.

Ночь, торжественная ночь.

В данном случае торжественность надвигающейся ночи особенно подчеркивалась тем обстоятельством, что, в отличие от жителей обычных городов, население Уитби придерживалось старинного обычая оставлять улицы города неосвещенными, бросая таким образом вызов прискорбно быстрому наступлению прогресса и цивилизации и являя образец немалого морального мужества и независимости. Разве здравомыслящие люди последуют новомодным изобретениям времени лишь на том основании, что им последовали соседи? Более того, можно утверждать, что такое поведение лишь нанесло бы им ущерб, и с этим трудно не согласиться; напротив, нелегко дающаяся героическая самоотреченность подобного рода и твердая решимость в достижении цели только возвышают их в глазах восхищенных соотечественников.

Стремительно, не разбирая дороги, страдающий от безнадежной любви Поэт ринулся в ночь, то спотыкаясь о чей-то порог, то едва ли не по пояс проваливаясь в канаву, но – вперед, только вперед, неважно куда.

В самом темном месте лабиринта темных улиц (ближайшая освещенная витрина магазина находилась ярдах в пятидесяти оттуда) он, так уж распорядился случай, столкнулся с тем самым человеком, от кого бежал, с человеком, которого возненавидел как своего удачливого соперника и который довел его до такого состояния. Официант же, ничего не понимая, просто последовал за Поэтом, чтобы убедиться, что с тем ничего не случится, и привести его назад. О том, чем это чревато, он даже не думал.

Едва сообразив, кто попался ему на пути, Поэт дал обуревающим его чувствам выплеснуться наружу: накинуться на официанта, схватить его обеими руками за горло, швырнуть на землю и придушить до полусмерти – все это было делом минуты.

– Предатель! Негодяй! Злодей! Цареубийца! – шипел он сквозь зубы, не задумываясь о смысле уничижительных эпитетов и не давая себе труда понять, насколько они неуместны. – Так это ты! Изведай же мой гнев!

И действительно, официант изведал. Что именно – вопрос другой, но во всяком случае нечто необычное, ибо обороняться от нападения ему пришлось изо всех сил.

– Убивают! – прохрипел он, едва к нему вернулось дыхание.

– Молчи, – сурово оборвал его Поэт, отпуская. – Это ты меня убил.

Официант кое-как взял себя в руки и ошеломленно заговорил:

– Да я ни в жизни…

– Не лги! – вскричал Поэт. – Она тебя не любит! Лишь я ее герой.

– Да кто сказал, что любит-то? – Официант постепенно начинал понимать, в чем дело.

– Ты сам! А кто ж еще? – воскликнул Поэт. – Ну что, подлец? Ее ты сердца жаждешь? Так не бывать тому!

– Да нет же, сэр, – спокойно пояснил официант, – я надеялся завоевать ее в том смысле, чтобы она обслуживала столы, у нее это здорово получается, вы уж мне поверьте, а я нацелился стать старшим официантом в гостинице.

Гнев Поэта моментально улетучился, сменился скорее смущением.

– Прошу несдержанность мою простить, – мягко проговорил он, – и чашу примирения возвысить.

– Я не против, – благородно согласился официант, – но, черт возьми, вы мне сюртук в клочья порвали.

– Спокойно, – весело обнадежил его наш герой, – мгновение – и новый будет вам сюртук, да-да, из лучшего кашмира…

– Г-м, – неуверенно хмыкнул официант, – а нельзя ли из чего-нибудь другого…

– Нет-нет, я возражений не приемлю, кашмир и только, – возразил Поэт, мягко, но решительно, и официант оставил эту тему.

Вернувшись в дружелюбную таверну, Поэт сразу заказал кружку пунша и, когда ее принесли, предложил своему новому другу произнести тост.

– Ну что ж, – начал официант, человек сентиментальный по натуре, хотя по виду этого нельзя было сказать. – Ну что ж! За женщину! Она удваивает наши печали и уполовинивает наши радости.

Не став поправлять собутыльника, Поэт осушил бокал, и далее на протяжении вечера, в промежутках между другими тостами, эти духоподъемные слова были повторены еще не раз. Время шло, заказана была новая чаша, потом еще одна…

– А теперь, – сказал официант, в десятый, наверное, раз пытаясь встать на ноги с еще меньшим успехом, чем прежде, – теперь позвольте мне произнести по этому славному поводу тост. Женщина! Ты удваиваешь… – И в тот же миг, возможно, в порядке иллюстрации своей любимой идеи, он сам «сдвоился», да настолько удачно, что мгновенно исчез под столом.