– Полагаю, вряд ли стоит везти это барону Магцвигу. Какой прок от этой штуковины?
– Ну, не знаю, – нерешительно протянул поэт, – мало ли что? Барон ведь не говорил, чтó ожидает увидеть…
– Я сам это знаю, осел, – нетерпеливо перебил его напарник, – вряд ли это была всего лишь прогулочная трость! Неужели ты думаешь, что в этом случае он заплатил бы нам за такую работу по десять долларов на брата?
– Ну, не знаю, право, не знаю.
– Не знаешь, так сам и разбирайся! – сердито бросил напарник и, швырнув ему трость, быстро зашагал прочь. Никогда еще рыцарь плаща и шляпы не швырялся такой возможностью заработать целое состояние. В тот же день, в двенадцать часов, барону Макцвигу доложили о прибытии визитера, и наш поэт передал ему из рук в руки трость. Глаза Барона вспыхнули от радости, и он протянул гостю кошелек с золотом.
– Adieu, дорогой мой друг! Я еще дам о себе знать! – И он тщательно запер трость под замок, бормоча про себя: – Теперь только жабу осталось заполучить.
Глава 7
Барон Макцвиг был тучен. Скромный автор этого повествования далек от мысли утверждать, будто тучность эта настолько уж бросалась в глаза или лишала его фигуру мужской красоты, но что он был тучен – это факт бесспорный, на сей счет не может быть ни малейших сомнений. Вероятно, полнотой тела объясняется и некоторая прямолинейность и скудость ума, порой бросавшаяся в глаза при общении с благородным Бароном. Обычная его речь была, мягко говоря, туманна и невнятна, но после ужина или в моменты возбуждения его вообще было почти невозможно понять. Не исключено, что это объяснялось обилием отступлений при отсутствии четкого разделения фразы на части. Барон полагал свои аргументы неотразимыми, и, действительно, были они, как правило, настолько запутанны и так часто приводили слушателей в замешательство и даже ступор, что мало кто пытался ему возражать.
Недостаток ясности в речах он, однако же, с лихвой компенсировал их продолжительностью, и именно поэтому его посетителям в то утро, о котором мы здесь повествуем, пришлось возвещать о своем появлении трижды, прежде чем их пустили в замок, поскольку в этот момент привратник выслушивал лекцию своего хозяина, предположительно касавшуюся вчерашнего ужина, однако же – ввиду многочисленных отклонений от основной темы – смущавшую ум привратника вплетением иных мотивов: частично упреков в том, что он недостаточно строго следит за рыботорговлей, частично изложением собственных взглядов на управление железнодорожными акциями, частично выискиванием недостатков в ведении финансовых дел на Луне.
Совершенно неудивительно, что ответ слуги, введенного в смутное состояние ума, на вопрос, дома ли Барон, прозвучал примерно так: «Рыба, сэр, это забота повара, я не имею к этому ни малейшего отношения» – каковой ответ привратник, по кратком размышлении, мог изменить на: «Поезд опоздал, так что – нет, подать вино раньше было невозможно».
– Он либо спятил, либо пьян, – воскликнул один из пришельцев, а именно, загадочный человек в плаще.
– Не совсем, – мягко возразили ему, и вперед выступил Великий Чародей. – Позвольте мне. Здорóво, приятель, – заговорил он погромче. – Твой хозяин дома?
Какое-то время привратник смотрел на него, как на привидение, затем вдруг опомнился и ответил:
– Примите мои извинения, господа, да, Барон дома, не соизволите ли следовать за мной? – и с этими словами повел их вверх по лестнице.
Войдя в покои, визитеры низко поклонились, Барон же стремительно поднялся с места и быстро, глотая слова, заговорил:
– Даже если вы явились от имени Слогдода, этого полоумного мошенника, а ведь я ему тысячу раз говорил…
– Мы пришли, – рассудительно прервал его Чародей, – чтобы убедиться…
– Да-да, – не обращая на него внимания, продолжал, все более распаляясь, Барон, – тысячу раз, миллион раз, хотите верьте, хотите нет, дело ваше, в любом случае, хотя…
– …чтобы убедиться, – гнул свое Чародей, – есть ли у вас, и если есть…
– …а он, – не уступал Барон, – он всегда талдычил, что если…
– …если есть, – проорал человек в плаще, которому надоело ждать, пока Чародей прорвется сквозь монолог Барона, – хотелось бы знать, каковы ваши намерения в отношении сеньора Блоуски.
Высказавшись наконец, оба отступили на несколько шагов в ожидании ответа, и хозяин, не медля ни минуты, разразился следующей примечательной тирадой:
– И хотя у меня никакого желания провоцировать вражду которая с учетом направленных против меня провокаций которые вы только вдумайтесь превосходят все что способен выдержать любой смертный а тем более барон унаследовавший от предков в чреде поколений такой нрав каким вряд ли похвастают даже члены королевской семьи что он бы так долго держал у себя то о чем даже не знал если бы не этот мошенник Блоуски и как он только позволил себе такой обман я этого даже представить себе не могу ведь я всегда видел в нем безупречно честного человека и конечно хотелось чтобы вы доказали его невиновность и трость в таких делах это абсолютно необходимо и прошу прощения но я считаю жабу и прочую чушь но это конечно между нами и даже когда я отправил за тростью двух своих разбойников и один из них принес мне ее вчера и хотя если подумать нанимать разбойников в любом случае а в этом особенно но даже если принять во внимание что он все же оказал мне некоторую услугу и хотя осмелюсь заметить было нечто и между прочим именно поэтому он выбросился то есть это я его выбросил в окно…
Тут Барон, обнаружив, что его посетители в отчаянии покинули комнату, сделал паузу.
А теперь, читатель, приготовься перевернуть последнюю страницу.
Глава восьмая и последняя
Царила полная тишина. Барон Слогдод сидел в зале предков, на своем тронном кресле, но не было в выражении его лица обычного спокойного достоинства, его поза свидетельствовала о каком-то неуюте, тревоге, из чего можно было заключить, что и ум его смущен, но чем? Тесно, без малейшего зазора между соседями, общей своей массой напоминая расстилающийся во все стороны неподвижный океан, в зале сидели семь тысяч живых душ: все, затаив дыхание, не сводили глаз с Барона, а он чувствовал, в самых глубинах своего сердца чувствовал, что тщетно пытается скрыть растерянность за вымученной неестественной улыбкой и что сейчас, вот-вот, случится что-то ужасное. Читатель! Если нервы у тебя не железные, лучше переверни эту страницу!
Перед креслом Барона стоял стол – и как вы думаете, что на нем? Не отводя взгляда, хоть и ежась от увиденного, побледнев, с дрожащими коленями, тысячи собравшихся смотрели на это: уродливая, бесформенная, отвратительная, отталкивающая, с большими бесцветными глазами и раздутыми щеками волшебная жаба!
Всем было страшно, всем был омерзителен этот вид – всем, кроме одного лишь Барона, который, отвлекаясь время от времени от своих мрачных раздумий, поднимал ногу и шутливо подталкивал мыском жабу, на что та не обращала ни малейшего внимания. Он ее не боялся, нет, умом его владели и заставляли беспокойно хмурить брови иные, более глубокие страхи.
Под столом униженно корчилось некое существо, настолько ничтожное и жалкое, что в нем не было почти ничего человеческого.
Заговорил Чародей:
– Человек, которого я обвиняю, если, конечно, его можно назвать человеком, это… Блоуски!
При звуке этого слова студенистая масса ожила и явила испуганной аудитории хорошо известный нам лик стервятника: он открыл было рот, собираясь заговорить, но ни звука не сорвалось с его побелевших дрожащих губ… все вокруг погрузилось в торжественное молчание… Чародей поднял трость судьбы и вибрирующим от волнения голосом произнес роковые слова:
– Жалкий проходимец! Выскочка! Негодяй! Прими то, что заслужил!
Он молча опустился на землю… все на миг окуталось тьмою… постепенно возвращающийся свет открыл взору… картофельное пюре… Шарообразная масса тускло высветилась сквозь тьму, коротко взвыла – и все замерло.
