Итак, вышеупомянутый Мэттью Диксон доставил товары в этот замок, мои господа его похвалили и велели накормить (что и было сделано, и отужинал он с отменным аппетитом) и уложить спать в одной из комнат покоев, ныне именуемых Шотландскими, откуда он в полночь вылетел с таким страшным воплем, что разбудил всех, кто был в замке, и, мчась по коридорам, продолжал вопить, пока не потерял сознание. Его отнесли в покои моего господина и заботливо усадили в кресло, с которого он три раза подряд, к немалой потехе собравшихся, падал на пол.

Но будучи приведен в сознание несколькими глотками крепких напитков (прежде всего – джина), он какое-то время спустя жалобным тоном поведал следующие подробности, каковые были впоследствии подтверждены жившими неподалеку девятью трудолюбивыми дюжими фермерами и каковые я своим чередом передам в правильном порядке.

Свидетельство Мэттью Диксона, Торговца, сорока с лишним лет от роду, находящегося в здравом уме, хотя и потрясенного до глубины души Видениями и Звуками этого Замка, Шотландии, ее призраков, а также явлением некоей странной Дамы и ее прискорбными речами и иными печальными напевами и мелодиями, измышленными ею и другими Призраками, а также о постигшем и пронизавшем меня (от страха великого) с головы до пят холоде и обо всем другом, что узнать будет любезно, а более всего о внезапно соткавшейся Картине и обо всем, что затем последовало (и что было предвидено Призраками), и о Тьме и других предметах, ужасных и не выразимых в словах, предметах, которые Люди называют Химерами.

Мэттью Диксон, Торговец, повествует (глядя при этом на моего господина и стараясь стащить с головы шляпу, что ему никак не удается, ибо на голове у него шляпы нет): «Сытно отужинав свежей гусятиной, мясным пирогом и иными яствами, щедро предложенными мне епископской кухней, я улегся спать и долго мне отчетливо снились страшные Сны. Во сне я видел юную Даму, на которой (как могло показаться) было не платье, а что-то вроде Покрывала, в которое она была обернута, или, может, просторная Накидка (в этом месте Старшая Камеристка замка заявила, что нет такой Дамы, которая бы оделась подобным образом, и я сказал: “Признаю свою ошибку” – и даже встал со стула, правда, устоять не сумел)».

Свидетель продолжал: «Вышепомянутая Дама принялась размахивать Большим Факелом, кто-то пропищал тонким голосом: “Неодетта! Неодетта!” – и тут, прямо посреди комнаты, с Дамой вдруг начала происходить великая перемена, кожа на глазах становилась все более и более дряблой, волосы все более седыми, упавшим голосом она беспрестанно повторяла: “Пусть не одета, как прилично Дамам, но в грядущие года недостатка в платьях у них не будет”. При этих словах ее Покрывало как будто начало медленно истаивать, превращаясь в шелковое платье с пышными сборками и в обилии украшаясь воланами». (Тут мой Господин нетерпеливо стукнул свидетеля по голове, побуждая его поскорее заканчивать рассказ.)

Свидетель продолжил: «Означенное платье начало потом менять фасон, заворачиваясь то тут, то там, открывая нижнюю юбку такого огненного цвета, а если приглядеться, то кровавого, что при таком устрашающем виде я сначала застонал, а потом зарыдал. Далее эта юбка раздулась в такую Ширь, что и словами не выразить (насколько я могу судить) и изнутри стали видны Обручи, Тележные Колеса, Воздушные Шары и тому подобные предметы. Она заполонила всю комнату, навалилась на меня, распластала на кровати и держала в таком положении, покуда Дама не направилась к выходу, опалив мне напоследок волосы своим Факелом. Очнувшись, я услышал какой-то Шум и увидел Свет». (На этом месте Старшая Камеристка снова прервала его, заявив, что Шум-Свет шли как раз из его комнаты; она могла бы продолжить, но мой господин осадил ее, сурово указав, что ей следует помнить свое место.)

Свидетель продолжил: «Весь дрожа от страха, да так, что Кости (так он выразился) готовы были превратиться в прах, я попробовал встать с кровати и прийти в себя. Но дрожь не унималась, и не столько от некрепости сердца, сколько от телесной слабости; на сей раз Дама пела отрывки из старинных баллад мистера Уилла Шекспира».

Мой Господин поинтересовался, что это за отрывки и не может ли он сам напеть их, и свидетель сказал, что помнит только два: «В этой бухте Трафальгара мы французам дали жару» и «У Бискайского залива прохлаждались мы лениво день-деньской» – последний куплет он пропел, но так фальшиво, что все вокруг заулыбались.

Свидетель продолжил, что мог бы напеть эти баллады под Музыку, а без аккомпанемента – никак. Тогда его отвели в Классную комнату, где стоял Музыкальный Инструмент под названием «Сорок Пэанов[24]» (что указывало на наличие в нем сорока нот и на то, что этот Триумф Искусства предназначен для исполнения Пэанов) и где в данный момент пребывали, якобы на уроках Музыки (а на мой взгляд, просто бездельничая), две юные дамы – племянницы моего Господина; молотя, в силу умения, по клавишам, они стали ему аккомпанировать, стараясь, чтобы выходили мелодии, доселе никем не слыханные, а он запел:

(Присутствующие с энтузиазмом подхватили хором)

Свидетель продолжил: «Потом она явилась обернутой в то же Покрывало, что и при первом свидании во Сне, и хорошо поставленным, в самую душу проникающим голосом принялась излагать свою Историю».

«Однажды росистым осенним вечером близ замка Окленд можно было увидеть прогуливающейся юную даму вида строгого и надменного и наружности далеко не отталкивающей, кто-то даже скажет – красивой, хотя, возможно, это и не так. Этой юной Дамой, о Несчастный, была я (тут я спросил, почему, собственно, она находит меня несчастным, на что она ответила, что это не имеет значения). В то время ничем иным, кроме статности фигуры, я похвастать не могла и страстно желала, чтобы какой-нибудь Живописец написал мой портрет; но все они были слишком высоки, я имею в виду не по росту, а по ценам (тут я робко поинтересовался, сколько тогда Мастера брали за свою работу, но она лишь небрежно отмахнулась – мол, деньги это низкая материя, ничего она на этот счет не знает и знать не желает).

И вот однажды в наших краях объявился один такой высокий Живописец, звали его Лоренцо, и он привез с собой замечательную Машину, которую все называли Химерой, – удивительная, совершенно невиданная вещь; с ее помощью он сделал много портретов, каждый за один-единственный удар Времени, пока успеваешь лишь назвать имя: “Джон, сын Робина” (я спросил, как это понять – один удар Времени, но она только нахмурилась и ничего не ответила).

Он и взялся сделать мой портрет; просила я только об одном – чтобы портрет был в рост, ибо иначе мне никак не показать по-настоящему свою Статность. Но, увы, никак у него это не получалось, хотя сделал он множество Портретов: на иных, где он начинал с Головы, не было видно Ног; на других видны Ноги, но нет Головы. Первые приводили в смятение меня, вторые вызывали смех у всех остальных.