И вот настал знаменательный день; мисс Примминс принялась сама расставлять приборы для своих юных гостей. Помогала ей, а скорее мешала, то и дело выхватывая из дрожащих рук хозяйки блюда и иную посуду, шумливая и властная горничная, постоянно упрекавшая хозяйку в неумелости, умудрявшаяся без паузы пожаловаться на тяжкую жизнь и перемежавшая речь высказываниями типа «ну, а я что вам говорила, давайте я лучше сама все сделаю!». Один за другим подходили маленькие гости, застенчивые, робкие, жмущиеся друг к другу.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои, – приветствовала их мисс Примминс, – что же вы не разденетесь?

– Давайте помогу, – угрюмо предложила свои услуги горничная. Когда вошел последний гость и мисс Примминс уже пересчитывала по головам прибывших, дверь отворилась, и в дом прошествовал Сам молодой барин Джордж Когсби.

Молодой мистер Джордж Когсби, откликавшийся, как уже известно читателю, на сладкозвучное имя Гагги, вошел в комнату, и мисс Примминс, на чьем лице явственно отразилось глубокое отвращение, шагнула ему навстречу.

– Дорогое мое дитя, – заговорила она, – я так рада тебя видеть, как твоя дорогая мамочка?

– Не знаю, – вежливо ответило дорогое дитя, и миссис Примминс обернулась к другим гостям со словами:

– Ну что ж, дорогие мои, надеюсь, вам все понравится, развлекайтесь, – хотя во взгляде ее явно читалось: «Только вряд ли теперь у вас это получится».

Она принялась показывать детям разные игры, однако молодой мистер Гагги ни к чему интереса не проявлял, ни в чем не участвовал, лишь расхаживал по комнате, щипал гостей и явно испытывал удовольствие, когда они визжали от боли. В конце концов он занял место рядом с мисс Примминс, игравшей веселую польку в надежде расшевелить всю компанию.

С величайшим вниманием слушая музыку, он одновременно сумел ослабить три струны под крышкой рояля и вдруг спросил:

– Это что, часть музыки, мисс Прим?

– Какая часть, драгоценный ты мой, о чем ты?

– Я про то, как вы оттопыриваете языком щеку.

– Нет, любовь моя, это здесь ни при чем, – поспешно ответила мисс Примминс и, встав из-за рояля, отошла в другую часть комнаты. Удовлетворившись ответом, дитя продолжило изучать внутреннее устройство инструмента и закончило тем, что отломало педаль.

Под конец, когда у всех гостей иссякло терпение, а трех девочек довели до слез, мисс Примминс решила, что подошло время чая. В соседней комнате, посреди стола, красовался роскошный торт. Мисс Примминс разрезала половину его на большие куски, раздала их детям и вышла за вином: по возвращении она обнаружила, что вторая половина торта куда-то исчезла.

– Джейн, – тихо прошептала она на ухо горничной, – что ты сделала с остатком торта?

– С вашего позволения, мэм, – столь же тихо ответила та, – с вашего позволения, его съел молодой мистер Когсби.

Мисс Примминс в ужасе повернулась к молодому мистеру Когсби. На ее глазах ребенок обеими руками запихивал в рот огромный кусок торта, щеки у него раздулись до предела, челюсти двигались с величайшим трудом. С криком ужаса она выбила у мальчика из рук кусок и, схватив его за волосы одной рукой, другой – принялась изо всех сил колотить по спине, при этом мальчик мгновенно проглотил остатки торта, что подвергло угрозе жизнь дорогого дитяти, а с очаровательных губ Гагги сорвался неблагозвучный вопль такой пронзительности, что гости разом вылетели из комнаты, зажав уши, дабы не слышать этих устрашающих звуков.

Терпения мисс Примминс, не выпускавшей из рук волосы ребенка, хватило на целых двадцать секунд, после чего, обнаружив, что вой не только не утихает, но усиливается безо всяких на то побудительных причин и постепенно достигает уровня рева трех работающих паровых двигателей, оставила свой пост и бросилась наверх в гостиную, где собрались гости.

Завывания Гагги, отражаясь эхом от стен и заставляя их содрогаться, были слышны и здесь. Схватившись за звонок как за последнюю соломинку, мисс Примминс вызвала горничную и, передавая ей графин с водой, прокричала – иначе в этом оглушительном гаме ничего не было слышно – прямо ей в ухо: «Будь добра, спустись в столовую и вылей это на молодого мистера Когсби». Горничная удалилась, а мисс Примминс села на диван и принялась считать про себя секунды и минуты – время, нужное для того, чтобы дойти до места. «Так, – думала она, – сейчас Джейн спустилась на один пролет, идет мимо лестничного окна. Вышла в коридор, наверное, уже у двери в столовую и…» Шум тем временем постепенно утихал, к детям начала возвращаться надежда, что скоро он вообще прекратится, но в тот момент, когда и сама мисс Примминс пришла в своих расчетах к той же мысли, весь дом, от пола до крыши, внезапно сотрясся, и в уши ей ударил рев такой чудовищной силы, что могло показаться, будто взорвался пороховой склад, разметав целый зверинец перепуганных диких животных. Пятеро детей сразу упали в обморок, остальные, онемев от ужаса, корчились на полу, прижимаясь друг к другу, и когда замерло последнее эхо этого оглушительного грохота, единственным звуком, который можно было услышать в доме, осталось тяжелое дыхание до смерти перепуганной мисс Примминс. Наступившая тишина была почти такой же страшной, как недавний шум, и мисс Примминс, едва придя в себя, дрожа, сошла вниз, где обнаружила Гагги: в довольно растрепанном виде, но вполне спокойный, он стоял на столе с разинутым ртом, мокрый, как утонувшая крыса. На полу валялся пустой графин, рядом в полуобморочном состоянии распростерлась несчастная горничная.

На следующий день мисс Примминс уехала, а через несколько месяцев миссис Когсби получила две свадебные открытки и кусок свадебного торта от «МИСТЕРА И МИССИС БИММ».

Прежде чем наступил рассвет, Барон уже два невыносимо долгих часа расхаживал по своим обшитым гобеленами покоям. То и дело он останавливался у открытого окна и смотрел с головокружительной высоты на землю. Тогда суровая улыбка озаряла его суровое чело, он невнятно бормотал что-то вроде «пойдет» и возобновлял свой одинокий променад.

Встало торжествующее солнце и озарило сумрачный мир светом дня; а горделивый Барон продолжал расхаживать по своим покоям, только шаги его постепенно становились быстрее и нетерпеливее, и не раз он застывал в неподвижности, беспокойно и напряженно прислушиваясь к чему-то, затем всякий раз разочарованно поворачивался на пятках, и на чело его набегала тень. Внезапно висевший на воротах зáмка горн взорвался хриплым пронзительным звуком, Барон услышал его и, яростно колотя себя в грудь кулаками, пробурчал угрюмо: «Час пробил, надо быть готовым к действию». После чего, усевшись в просторное кресло, залпом опорожнил стоявший на столе большой кубок вина и тщетно попытался принять безразличный вид. Внезапно распахнулась дверь, и слуга объявил: «Сеньор Блоуски!»

– Прощу вас, сеньор, присаживайтесь, рано вы сегодня. Эй, Алонсо, вина сеньору! Да не забудь специй добавить, ха-ха-ха! – Барон хотел, чтобы смех прозвучал громко и весело, но он прозвучал глухо и натужно и быстро замер. Тем временем незнакомец, не издавший покуда ни звука, неторопливо снял шляпу и перчатки, сел напротив Барона и, спокойно дождавшись, пока тот кончит смеяться, бесстрастно, жестяным голосом произнес:

– Барон Магцвиг приветствует вас и просит передать это…

Но почему вдруг лицо Барона Слогдода покрыла мертвенная бледность? Почему пальцы его задрожали так, что ему едва удалось открыть письмо? Едва бросив взгляд на него, он поднял голову.

– Прошу вас, сеньор, не стесняйтесь, отведайте вина, – сказал он странно изменившимся тоном, протягивая гостю только что принесенный кубок. Тот с улыбкой принял его, поднес к губам, а потом спокойно, так, что хозяин даже не заметил, поменял кубки местами и одним глотком отхлебнул добрую половину. Лишь тут Барон Слогдод поднял голову, проследил, как гость пьет, и лицо его ощерилось волчьей улыбкой.