На следующий день я пришел к обеду и познакомился с сэром Джоном Симеоном – владельцем поместья в нескольких милях от дома Теннисона. Он – выпускник колледжа Крайст-Черч, впоследствии принявший католичество. Этот джентльмен оказался одним из самых приятных людей, каких мне приходилось встречать, так что вечер прошел восхитительно. Я получил истинное наслаждение, особенно в течение двух последних часов, проведенных в курительной комнате.

Я принес альбом со своими фотографиями, однако в тот вечер миссис Теннисон чувствовала себя слишком усталой, чтобы их посмотреть, а потому я оставил альбом и договорился, что зайду за ним утром, чтобы провести время с детьми, так как за обедом они появились лишь на несколько минут.

Теннисон признался, что, ложась спать после сочинения стихов, видит во сне длинные поэтические отрывки («А вы, – спросил он, обращаясь ко мне, – должно быть, видите во сне фотографии?»), которые кажутся очень хорошими. Однако, проснувшись, вспомнить ничего не может. Одно из этих стихотворений было посвящено феям и выглядело особенно пространным, причем поначалу строки были длинными, но постепенно сокращались – до тех пор, пока в конце не осталось пятьдесят или шестьдесят строк всего лишь по два слога! Единственное произведение такого рода, которое удалось записать, приснилось ему в десять лет. Возможно, Вам будет приятно получить это подлинное, неопубликованное произведение Лауреата[9], хотя, скорее всего, согласитесь, что оно дает лишь слабое представление о грядущей поэтической мощи:

Затем разговор зашел об убийствах, и Теннисон рассказал несколько ужасных случаев из собственного опыта. Кажется, подобные описания доставляют ему удовольствие, чего не скажешь по стихам. Сэр Джон Симеон любезно предложил довезти меня до отеля в своем экипаже, а когда мы уже стояли на крыльце, спросил:

– Вы ведь не откажетесь выкурить по дороге сигару?

В ответ Теннисон проворчал:

– В курилке он не отказался от двух трубок, так с какой же стати отказываться от сигары в экипаже?

Так закончился один из самых восхитительных вечеров, которые мне удалось провести за долгое время.

Сэр, письмо, напечатанное в номере «Спектейтор» на прошлой неделе и, должно быть, опечалившее сердца всех, кто его прочитал, поднимает вопрос, который до сих пор не был задан определенно и не получил точного и ясного ответа. Вопрос этот заключается в следующем: в какой степени вивисекция может рассматриваться как признак времени и достойный образец той высшей степени цивилизованности, которую должно обеспечить безусловно светское государственное образование? Эта безмерно восхваляемая панацея от всех человеческих болезней преподносится нам как средство повышения не только знаний, но также уровня морали, а любое мимолетное сомнение, способное возникнуть по этому поводу, немедленно уничтожается с помощью неопровержимого примера Германии. Силлогизм, если аргумент заслуживает такого названия, как правило, звучит следующим образом: «Германия превосходит Англию в естественно-научном образовании, а уровень преступности в Германии ниже, чем в Англии. Следовательно, естественно-научное образование служит повышению морального уровня». Какой-нибудь старомодный логик может прошептать: «Praemissis particularibus nihil probatur»[10]. Однако теперь, когда Олдрич безнадежно устарел, подобное замечание вызовет лишь жалостливую улыбку. Следует ли в таком случае считать практику вивисекции законным результатом или ненормальным развитием этого высшего морального свойства? Занимает ли анатом, способный хладнокровно наблюдать агонию живого существа ради удовлетворения научного любопытства или демонстрации известной истины, более высокую или более низкую ступень на лестнице человечности, чем невежественный простак, чья душа переворачивается от ужасного зрелища? Если когда-то существовал действительно убедительный аргумент в пользу исключительно естественно-научного образования, то он, несомненно, заключался в следующем (несколько лет назад эти слова можно было вложить в уста любого защитника науки; теперь же они звучат как откровенная насмешка): «Что способно преподать столь же действенный урок милосердия и сочувствия к любой форме страдания, как понимание истинной сути страдания? Разве может человек, посредством досконального изучения узнавший, что представляют собой нервы и мозг, какие муки одно живое существо способно доставить другому, преднамеренно причинять боль?» Еще недавно мы бы уверенно ответили: «Нет, не может» – а в свете последних откровений лишь горестно признаем: «Да, может». Незачем говорить, что делается это с серьезным предварительным сопоставлением уровня страдания и пользы; что в результате долгих размышлений анатом убеждает себя: «Боль – огромное зло, но ее можно претерпеть ради приобретения столь же огромного знания». Только услышав о том, что один из этих страстных борцов за правду причиняет боль не бессловесному и беспомощному животному со словами: «Ты страдаешь ради моего знания» – но сам становится объектом зонда и скальпеля, поверю в его верность принципам справедливости и способность действовать в соответствии с этими принципами. «Но этого не может быть! – воскликнет некий симпатичный читатель, ознакомившись с высказыванием уважаемого лондонского доктора. – Разве возможно, чтобы столь воспитанный, преисполненный благородных чувств джентльмен оказался до такой степени жестокосердным? Сама идея чужда здравому смыслу!» Увы, так нас дурачат каждый день, в течение всей жизни. Возможно ли, чтобы директор банка с искренним, честным лицом замышлял мошенничество? Чтобы председатель собрания акционеров, каждое слово которого звучит так правдиво, держал в руке фальшивый финансовый отчет? Чтобы мой виноторговец – человек разговорчивый и открытый – поставлял недоброкачественное вино? Чтобы директор школы, чьим заботам я доверил своего сына, держал мальчика в голоде и холоде? Как хорошо я помню его слова, обращенные к ребенку при прощании: «Дитя мое, сейчас ты расстаешься с родными, но поверь: во мне найдешь отца, а в миссис Сквиерс обретешь мать!» Статья, напечатанная в «Спектейтор» на прошлой неделе, нанесла сокрушительный удар по розовым мечтам о полученном вместе с образованием иммунитете к порокам. «Не верь поверхностному впечатлению», – вот какой вывод напрашивается после внимательного ее прочтения. «Qui vult decipi, decipiatur»[11].

Позвольте процитировать высказывание современного писателя на данную тему: «В настоящее время все мы – и законодатели, и народ – энергично воплощаем в жизнь программы, основанные на постулате, что поведение определяется не чувствами, а познанием. Иначе, какая еще предпосылка может лежать в основе озабоченной суеты образовательных учреждений? Каково коренное понятие, объединяющее сторонников светской школы и членов религиозных конфессий, если не идея о том, что распространение знаний необходимо для улучшения поведения? Доверившись статистическим уловкам, и те и другие решили, что государственное образование сократит количество правонарушений… Эта убежденность в воспитательном эффекте интеллектуальной культуры изначально абсурдна… Вера в силу учебников и чтения – не больше чем одно из заблуждений нашего времени… Не посредством наставлений, пусть и регулярных, не посредством примеров, если только им не следуют, а исключительно посредством вызванных чувствами действий может быть сформирована моральная привычка. И все же современные фанатики образования всецело игнорируют эту истину, изложенную наукой психологией и гармонирующую с известными изречениями и пословицами».