– Как тебя зовут, человечек?

– А тебя? – спросил он, не поднимая головы.

– Льюис Кэрролл, – проговорил я ласково – ведь он был слишком мал, чтобы сердиться на него за столь невежливый ответ.

– Гейцог Такой-то? Или Такой-то? – спросил он, на сей раз бросив на меня беглый взгляд и тут же вернувшись к своим делам.

– Вообще не герцог, – с некоторым смущением признался я.

– Ты такой большой, что на двух гейцогов хватит, – заметил эльф. – В таком случае ты сэй Такой-то и Такой-то?

– Нет. – Мне становилось все более и более неловко. – У меня нет никакого титула.

Кажется, эльф решил, что в таком случае я попросту не стóю его внимания, ибо спокойно продолжал копать землю, дергать цветы и быстро обрывать с них лепестки.

По прошествии некоторого времени я предпринял еще одну попытку:

– И все же, пожалуйста, скажи, как тебя зовут.

– Бьюно. – На сей раз эльф ответил сразу. – А почему ты с самого начала не сказал «пожалуйста»?

«Чему-то в этом роде нас, помнится, учили в детской», – подумал я, оглядываясь (лет на сто пятьдесят) назад, когда я сам был маленьким ребенком. Тут мне кое-что пришло в голову, и я спросил его:

– Слушай, а не из тех ли ты эльфов, что учат детей быть хорошими?

– Ну, этим тоже иногда пьиходится заниматься, – сказал Бруно, – жуткая тоска. – С этими словами он злобно разодрал надвое анютин глазок и принялся затаптывать цветок.

– Ты вообще что здесь делаешь, Бруно? – спросил я.

– Пойчу сад Сильви. – Для начала Бруно ограничился этим ответом, но, продолжая рвать цветы, пробормотал про себя: – Пьохая, пьотивная – не отпустила меня сегодня ут’ёом поиг’ять, а мне так хотелось! Говойит: уйоки сначала сделай – как же, уйоки! Ну ладно, погоди у меня!

– Нет-нет, Бруно, так нельзя, – заволновался я. – Неужели ты не понимаешь, что действуешь ей в отместку. А месть – это плохо, жестоко и опасно!

– В обмазку? – переспросил Бруно. – Какое чуднóе слово! А, ты, навейно, сказал, что это жестоко и опасно, потому что, если слишком обмажешься, то потом уж не отмажешься.

– Да нет, – пояснил я, – не в обмазку, а в отместку. В от-мест-ку, – повторил я по слогам, невольно подумав при этом, что толкование, предложенное Бруно, годится для обоих слов.

– Ах, вот как! – Бруно широко открыл глаза, но не предпринял ни малейшей попытки правильно произнести слово.

– Ну же, попробуй, повторяй за мной, Бруно! – бодро воскликнул я. – В от-мест-ку, в от-мест-ку.

Но Бруно лишь помотал головкой и сказал, что у него не получится, у него губы не той формы, они не приспособлены для произнесения таких слов. И чем сильнее я смеялся, тем больше дулся малыш.

– Ладно, маленький, не обращай внимания, – сказал я. – Давай-ка я лучше помогу тебе, хочешь?

– Да, пожалуйста, – умиротворенно кивнул Бруно. – Только как бы сделать так, чтобы по-настоящему йазозлить ее? Ты даже не пьедставляешь, как это т’юдно.

– Выслушай меня, Бруно, я научу тебя великолепному способу мести.

– И это точно йазозлит ее? – У Бруно загорелись глаза.

– Точнее не бывает. Для начала надо выполоть в ее саду все сорняки. Смотри, сколько их с этой стороны – цветов не видно.

– Но ведь это вовсе не йазозлит ее, – с некоторой растерянностью возразил Бруно.

– Затем, – продолжал я, пропустив мимо ушей его замечание, – мы польем вот эту клумбу – самую большую. Смотри, земля тут совершенно высохла и потрескалась.

Бруно изучающе посмотрел на меня, но на сей раз промолчал.

– Далее, – продолжил я, – надо вымести дорожки; помимо того ты мог бы скосить вон ту высокую крапиву – она так близко подошла к саду, что…

– О чем это ты толкуешь? – нетерпеливо перебил меня Бруно. – Все это ничуточки не йазозлит ее!

– Да неужели? – невинно осведомился я. – А когда покончим со всем этим, можно разложить вот эти цветные камушки, чтобы отделить одни цветы от других. Получится красиво.

Бруно повернулся и снова уставился на меня. Наконец в его глазах промелькнула странная искорка, и он произнес, на сей раз с совершенно другой интонацией:

– Очень хойошо – давай йазложим их в йяд, кьясные отдельно, голубые отдельно.

– Прекрасно, – согласился я. – И вот еще что: какие у Сильви любимые цветы в этом саду?

Прежде чем ответить, Бруно прижал к губам большой палец и ненадолго задумался.

– Фиалки, – сказал он, наконец.

– Там, у озера, как раз есть целая поляна красивых фиалок…

– Ой, пошли найвем их, – не дал мне договорить Бруно и слегка подпрыгнул. – Давай гуку, я п’ёведу тебя, а то т’ява тут довольно высокая.

Я с трудом удержался от смеха – он совершенно забыл, с каким большим существом разговаривает.

– Нет-нет, Бруно, – возразил я, – сначала надо все хорошенько обдумать. У нас еще тут столько дел.

– Да, вегно, надо подумать, – согласился Бруно, вновь прижимая большой палец к губам и садясь на дохлую мышь.

– Слушай, зачем тебе эта мышь? – спросил я. – Лучше бы закопал ее или бросил в озеро.

– Как, это же мейялка! – вскричал Бруно. – Как без нее в саду? У нас каждая клумба тги с половиной мыши в длину и две в шигину.

Он было потащил свою «мерялку» за хвост, чтобы показать, как это делается, но я остановил его, несколько опасаясь, что моя «суме-ричность» испарится еще до того, как мы закончим уборку сада, а в таком случае я больше не увижу ни Бруно, ни Сильви.

– Думаю, лучше всего, – предложил я, – сделать так: ты выполешь сорняки, а я разложу вдоль дорожек камушки.

– Отлично! – воскликнул Бруно. – А пока габотаем, я гасскажу тебе пго гусениц.

– Ну что ж, послушаем про гусениц, – сказал я, собирая камушки в кучу и раскладывая их по цвету.

Бруно заговорил негромко, быстро, и так, словно обращался к самому себе:

– Вчега я пьисел у гучья, там, где начинается лес, и увидел двух маленьких гусениц. Они были зеленые-пьезеленые, с желтыми глазами, и меня они не видели. Одна из них тащила к’ило мотылька – ог’омное, понимаешь, бугое к’ило мотылька, полностью высохшее, с пегышками. Такое есть не будешь, подумал я, может, она собирается пальтецо себе на зиму свайганить?

– Возможно, – согласился я, поскольку последние слова Бруно прозвучали как вопрос, и он смотрел на меня в ожидании ответа.

Одного слова этому маленькому созданию оказалось вполне достаточно, и Бруно весело продолжил:

– Ну, ей явно не хотелось, чтобы к’ило увидела д’югая гусеница, и, понимаешь ли, ей ничего не оставалось кгоме как нести его всеми задними ножками, а двигаться впегед с помощью пегедних. В йезультате она, естественно, пейевелнулась.

– В результате чего? – Я уловил только одно слово, ибо, говоря по правде, слушал не очень внимательно.

– Пейевелнулась, – в высшей степени серьезно повторил Бруно, – и если бы ты хоть йаз видел пейевелнувшуюся гусеницу, понял бы, что это совсем не шутки, и не сидел бы и не хихикал – все, больше ничего тебе йассказывать не буду.

– Да ну что ты, что ты, Бруно, я и не думал хихикать. Смотри, какой я серьезный.

Но Бруно только сложил на груди руки и сказал:

– Меня не пьоведешь. Я заметил, у тебя искогка в одном глазу мелькнула – прям как луна.

– Ты хочешь сказать, Бруно, что я похож на луну? – удивился я.

– У тебя лицо большое и кьюглое, как луна, – сказал Бруно и задумчиво посмотрел на меня. – Может, не такое ялкое – но более чистое.

Я не удержался от улыбки.

– Понимаешь какое дело, Бруно, свое лицо я умываю. А Луна – нет.

– Да нет же, она тоже умывает! – воскликнул Бруно и, нагнувшись ко мне, торжественно зашептал: – С каждым вечегом лицо Луны становится все г’язнее и г’язнее, и в конце концов всё пьевгащается в чегное пятно. И вот когда оно становится г’язным целиком, она смывает с него г’язь – вот так, – Бруно, не переставая говорить, провел ладонью по своим розовым щечкам.

– И оно снова становится чистым?

– Не всё сгазу, – сказал Бруно. – До чего же тгудно тебе все объяснять! Она смывает его потихоньку – и начинает с дгугого кгая.