Он отвернулся к панорамному окну, за которым бесшумно падал густой снег, и его силуэт на фоне темного леса казался одиноким и пугающе статичным.
— Ты часто сопротивлялась моим действиям. Каждое мое прикосновение вызывало у тебя отторжение. Каждый мой шаг ты воспринимала как тюрьму. Я могу желать тебя, Нора. Я могу стремиться к тому, чтобы ты была рядом. Я могу выстроить вокруг тебя крепость и убить любого, кто посмеет к тебе прикоснуться. Но какой в этом смысл... — он медленно обернулся, и в его взгляде была бездна усталости, — какой смысл, если шансы на наше счастливое будущее равны нулю? Если ты отпираешься, сопротивляешься и всем своим видом показываешь, что не желаешь иметь со мной ничего общего.
Он подошел к столику с напитками и налил себе виски, не предлагая ей.
— Я не буду твоим тюремщиком, Нора, — тихо сказал он, делая глоток. — Если ты так сильно хочешь уйти в свой хаос... завтра утром машина отвезет тебя в город.
— Ты просто так меня отпустишь? — голос предательски дрогнул, выдавая ту бурю, что бушевала внутри.
— Ты же не хочешь, чтобы тебя держали, — ответил он ровно. Его бархатный голос обволакивал, проникая под кожу. — Запереть тебя здесь было бы слишком просто, Нора, — продолжил он, и в его словах звучала пугающая честность. — Я мог бы запереть эту дверь на ключ и оставить тебя здесь до тех пор, пока ты не сломаешься и не примешь меня. Но мне не нужно тело, которое подчиняется из страха или потому что у него нет выхода. Мне нужна ты. Я хочу заполнить собой каждый уголок твоего разума. Если ты хочешь уйти, я не буду тебя останавливать. Но если ты останешься и позволишь мне коснуться тебя по-настоящему... пути назад не будет. Ты станешь моей, потому что ты сама отдала мне себя.
Глава 22
Нора смотрела на этого человека, который был её врачом. На мужчину, чья тьма была ей до боли знакома, потому что она сама жила в ней последние полгода. Ей хотелось кричать. Хотелось разбить что-нибудь, швырнуть в него тяжёлый графин, царапать это безупречное лицо, заставить его почувствовать хоть долю той боли, что разрывала её изнутри. Но сил не осталось. Внутри была только звенящая, выжженная пустота и свинцовая усталость.
— Тогда отвези меня домой, — голос предательски дрогнул, но она заставила себя выдержать его тяжёлый взгляд.
— Завтра. — Стакан с виски в его руке на секунду повис в воздухе. Он смотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором больше не было ни собственнического огня, ни ледяного контроля. Только тень того самого мальчика, который когда-то не успел защитить её от удара кочергой. Он тяжело вздохнул. Этот звук, тихий и надломленный, эхом отозвался в просторной, залитой лунным светом спальне, словно с его груди только что сняли огромную, невидимую плиту, но вместе с ней ушла и последняя надежда. — Мои люди отвезут тебя.
Он не сделал ни шага к ней. Не попытался удержать. Просто отвернулся к панорамному окну, за которым продолжал бесшумно падать снег, стирая границы между небом и землёй, превращая мир в холодную белую пустыню. Нора развернулась и пошла к двери. Каждый шаг давался ей так, будто она шла по дну океана, преодолевая чудовищное сопротивление воды. Она вышла в коридор, плотно закрыла за собой дверь его спальни и, шатаясь, дошла до гостевой комнаты. Нора медленно подошла к кровати, забралась под тяжёлое одеяло. Натянула его до самого подбородка, сворачиваясь калачиком, подтягивая колени к груди, чтобы удержать внутри себя то последнее тепло, которое ещё оставалось в её продрогшем теле.
Первая слеза скатилась по щеке, горячая и обжигающая, оставляя солёный след на холодной коже. За ней последовала вторая, третья.
Нора закусила губу до крови, чтобы не закричать, чтобы не дать этому животному, раздирающему душу звуку вырваться наружу и разлететься по пустому дому. Но рыдания уже сотрясали её хрупкое тело, сдавливая горло и ушибленные рёбра. Она плакала не от страха перед мафией. Не от боли в теле. И даже не от того, что завтра её выбросят обратно в тот жестокий, равнодушный город, где она была никем — без прошлого и без будущего. Она плакала, потому что поняла самую страшную, невыносимую правду. Ей некуда было возвращаться. Слова «отвези меня домой» были горькой ложью. У неё не было дома. Её квартира в Син-Сити была просто коробкой, наполненной запахом тотального одиночества. Человек, который только что отпустил её... был единственным во всём этом проклятом, гниющем мире, кто на самом деле знал её. Кто видел ту маленькую, испуганную девочку в тёмном подвале. Кто держал её, когда она рассыпалась на куски. Кто был готов сжечь этот мир дотла и пойти против всех, лишь бы она дышала, пусть даже в объятиях его одержимости. Она выбирала свободу. Но сквозь закрытые глаза и немые, терзающие грудь рыдания к ней приходило осознание: эта независимость станет одиноким и безжалостным заточением её жизни.
Звук удара о стену был таким мощным, что вибрация передалась сквозь штукатурку, отдавшись глухой дрожью в изголовье её кровати. За ним последовал звон рассыпающегося стекла. Словно он с размаху швырнул в стену массивное зеркало или графин. Нора вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в матрас и подтягивая колени ещё ближе к груди. Затем раздался оглушительный скрежет и тяжёлый, глухой удар чего-то массивного о пол. Словно огромный дубовый комод был опрокинут одним чудовищным рывком.
Сердце Норы пропустило удар. В этих звуках была первобытная, разрывающая душу агония мужчины, который только что отпустил то, что имело для него значение.
Щёлкнул замок. Дверь его спальни распахнулась, и по лестнице загрохотали тяжёлые, спешные шаги. Нора наспех вытерла мокрые, горящие от слёз щеки тыльной стороной ладони. Отбросив одеяло, она босиком выскользнула в коридор и тихо, держась за перила, спустилась вниз.
В полумраке холла Адриан судорожно натягивал тёмное пальто. Его движения были резкими, дёргаными, словно его тело едва вмещало бушующую внутри энергию.
— Куда ты? — хрипло спросила Нора. Её голос, сорванный от слёз, эхом разнёсся по пустому пространству.
Адриан резко обернулся. И Нора невольно отшатнулась. Его глаза, обычно такие спокойные, сейчас были налиты кровью. В них горел такой дикий, неприкрытый ад, что у Норы похолодело внутри. Она никогда не видела его таким.
— Ты остаёшься здесь, — прорычал он. Сделав шаг к ней, воздух вокруг него буквально вибрировал от смертельной угрозы. — И, черт возьми, Нора... если ты попытаешься что-то вытворить. Ты больше никогда не сможешь работать детективом. Я лично уничтожу твою карьеру и тебя вместе с ней. — Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а челюсть была стиснута так сильно, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. — Я вернусь утром, — бросил он сквозь зубы.
Не дав ей времени на ответ, он рывком распахнул тяжёлую входную дверь и шагнул в бушующую снежную бурю.
Она осталась стоять в прихожей, слушая, как рёв мотора его Порше разрывает тишину леса и постепенно стихает, растворяясь в завывании ветра. Нора села на холодной нижней ступени лестницы, обхватив колени руками, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Она ждала, что он передумает. Что фары прорежут темноту. Замок снова щёлкнет, и он войдёт, стряхивая снег с плеч, чтобы сказать, что не может её отпустить. Но он так и не приехал.
Ночь тянулась бесконечно, пока изнеможение не взяло своё. Нора уснула прямо там, на полу, свернувшись калачиком, как бездомный щенок, которого выгнали на мороз. Утром её разбудил бледный, равнодушный свет солнца. Снег за окнами лежал ослепительно-белым, нетронутым саваном. Нора медленно поднялась, чувствуя, как тело ломит от холода и душевной боли. Она поднялась наверх, молча сняла шёлковую сорочку и медленно оделась в ту одежду, в которой приехала вчера.
Но вместо того чтобы направиться к лестнице, она медленно, словно во сне, подошла к тяжелой дубовой двери его спальни. Она просто решила зайти. В последний раз. Массивный комод из темного дерева был жестоко опрокинут, его тяжелые ящики выдраны и разбросаны по паркету. Осколки дорогого хрустального графина и стаканов усеивали пол, сверкая в бледном утреннем свете, как россыпь бриллиантов на застывшей крови. Нора аккуратно подошла к прикроватной тумбе. Она тоже была сдвинута, а рамка с её фотографией — той самой, где она была в мантии выпускницы — лежала на полу, среди стеклянной крошки. Нора опустилась на колени, дрожащими пальцами подняв рамку. Стекло треснуло ровно пополам, рассекая её улыбку на снимке.
