— Ничего. Давай сосредоточимся на деле. Надо проверить, не было ли похожих убийств, связанных с этим символом. Может, это не первое.

Джек смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул.

— Ладно. Но если ты снова выпадешь из реальности — я позвоню твоему врачу.

— Не надо.

— Почему? Он тебе нравится?

Нора подняла на него взгляд. Джек ухмыльнулся — но в ухмылке не было веселья.

— Я просто спрашиваю, — сказал он. — Ты сама не своя с тех пор, как начала к нему ходить.

— Он помогает мне.

— Хреново, видимо, помогает, раз ты всё равно выглядишь так, будто не спала неделю.

Нора не ответила. Она взяла телефон и набрала номер. Адриан ответил после первого гудка.

— Нора. — Голос тёплый, ровный. — Я как раз думал о тебе.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она. — Могу подъехать сегодня?

— Конечно, приезжай вечером. Что-то случилось?

— Не по телефону.

— Хорошо. И, Нора... — Он помолчал. — Ты сегодня принимала таблетку?

— Да.

— Хорошо. Увидимся вечером.

Он отключился. Нора посмотрела на телефон, потом на блокнот. На страницу с глазом, на слова под ним, которых не писала.

Джек наблюдал за ней из-за своего стола. Он ничего не сказал. Просто допил кофе и вернулся к бумагам.

Глава 2

Клиника Адриана Вейла занимала верхний этаж здания в финансовом квартале. Нора припарковалась в подземном гараже, где свет был ровным, без единой мигающей лампы, а бетонные стены пахли не выхлопными газами и сыростью, как на городских стоянках, а чем-то неуловимо чистым — то ли дорогим моющим средством, то ли полным отсутствием жизни. Лифт поднял её бесшумно, без рывков и скрипов, словно гравитация здесь действовала по более вежливым законам.

Двери разъехались, открывая пустую приёмную. Секретарша уже ушла, но свет был оставлен специально для Норы — мягкий, рассеянный, не раздражающий глаза. На ресепшене лежала записка, написанная аккуратным почерком: «Кабинет открыт. Проходите, Нора».

Нора прошла по коридору. Каблуки стучали по паркету слишком громко, нарушая хрупкое равновесие этого места. Она чувствовала себя здесь чужеродным элементом — пятном грязи на белоснежной простыне. После дня, проведённого в доме мёртвого судьи, и в участке, пропитанном дешёвым кофе и запахом пота, это пространство казалось храмом, находящимся на границе между исцелением и жертвоприношением.

Дверь кабинета была приоткрыта. Адриан сидел за столом, спиной к окну. Город за стеклом превратился в россыпь огней, размытых дождём, но он не смотрел на город. Он смотрел на экран монитора. Услышав шаги, он плавно обернулся.

— Ты пришла, — тот самый бархатный голос, который полгода назад стал точкой опоры в её распадающемся мире.

Нора переступила порог. Кабинет Адриана был воплощением дорогой, выверенной до миллиметра безликости. Светлое дерево, кожа цвета слоновой кости, идеальные, ничем не нарушенные линии. Здесь не было ни одной личной вещи: ни случайной фотографии, ни статуэтки, ни брошенной на столе книги. Только стерильная функциональность и эстетика абсолютного, почти больничного покоя. Это пространство не рассказывало о том, кто здесь работает. Оно кричало о том, каким этот человек приказывал себя видеть.

— Прости, что опоздала, — выдохнула Нора, сбрасывая пиджак на спинку кресла.

Под ним осталась тонкая блузка, которая весь день предательски липла к спине от нервного пота и жары. В кондиционированной прохладе кабинета влажная ткань мгновенно стала ледяной, неприятно стягивая кожу и заставляя ёжиться.

— Ты пришла тогда, когда смогла, — голос Адриана был мягким, обволакивающим, как дорогой шёлк.

Он плавно поднялся из-за стола и двинулся к ней. Он не стал касаться её сразу. Сначала его взгляд — холодный, сканирующий, словно луч томографа — скользнул по её лицу, считывая пульс на шее, расширенность зрачков и степень истощения быстрее и точнее любого медицинского прибора.

— Как голова?

— Терпимо.

Её пальцы нервно нащупали в сумке потертую обложку блокнота. Того самого, с чужими, но выведенными её собственной рукой словами.

— Но мне нужно тебе кое-что показать.

Она протянула ему раскрытый блокнот. Страница с неровным, пугающим рисунком закрытого глаза и фразой, от которой у неё самой холодело внутри: «Он открывается, когда ты не смотришь». Адриан принял блокнот. Его длинные пальцы с идеально остриженными ногтями сомкнулись на бумаге с бережностью хирурга, держащего скальпель. Он смотрел на символ долго. Нора вглядывалась в его лицо, отчаянно пытаясь найти хоть одну трещину в маске, хоть тень сомнения или тревоги за её рассудок. Но лицо Адриана оставалось безупречно спокойным. Настолько неестественно, невозможно спокойным, что у Норы по позвоночнику пробежал ледяной озноб.

Наконец он поднял глаза.

— Где ты это видела?

Нора ответила, не задумываясь:

— На месте преступления. Вырезано на груди судьи Вейна.

— Понятно, — он закрыл блокнот и положил его на стол. — Это старый символ. Из культов, которые были популярны в начале прошлого века. Эзотерика, мистицизм, поиски смысла через страдание. Сейчас это редко встречается. Скорее всего, подражание. Кто-то начитался старых книг и решил поиграть в ритуалы.

Он говорил уверенно, но с лёгкой, едва заметной интонацией сомнения. Той самой, которая оставляла пространство для размышления.

— Я посмотрю в литературе, — продолжил он. — У меня есть доступ к архивам университета и частным коллекциям. Если это действительно имеет отношение к старым культам, я найду источник. А пока… — Он подошёл ближе, и дистанция между ними сократилась до минимума. — Пока тебе не стоит зацикливаться на этом. Твой разум и так перегружен. Новые образы, новые триггеры — это опасно. Ты понимаешь?

Нора кивнула. Когда память превращалась в решето, когда дни сливались в серую кашу, его слова становились каркасом, на котором держалась её реальность. Если Адриан говорит, что это опасно, значит, так и есть. Если он говорит, что возьмёт это на себя, значит, можно выдохнуть.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари. — Его рука легла ей на затылок. Пальцы запутались в волосах у основания шеи, тёплые, сильные. — Ты делаешь свою работу. Я делаю свою. Мы справимся вместе.

Он притянул её к себе неотвратимо, как прилив. Её тело предало её мгновенно, отозвавшись горячей, сладкой дрожью раньше, чем разум успел выстроить хоть какую-то защиту. Это была не страсть в привычном, искрящемся смысле. Это было тотальное, почти наркотическое подчинение. Пьянящее облегчение от того, что ей больше не нужно нести этот мир на своих плечах, не нужно думать, не нужно сопротивляться. Когда его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу у ключицы, Нора судорожно выдохнула и зажмурилась. Его губы коснулись шеи — сначала невесомо, дразняще, а затем требовательно, оставляя на пульсирующей жилке влажный, обжигающий след. В темноте за плотно сжатыми веками рухнула вся её пугающая реальность. Вселенная сжалась до размеров его объятий. Она тонула в нём. В дурманящем, терпком аромате его цитрусового парфюма, который сейчас, смешиваясь с теплом её кожи, казался почти животным. В тяжёлом, обжигающем жаре его груди, прижатой к её спине. Его ладони легли на её талию, и большие пальцы начали медленно, собственнически чертить круги сквозь тонкую ткань блузки, посылая вниз, к самому животу, волны тягучего, истомного томления. И когда его дыхание стало глубже, Нора поймала себя на том, что её грудь вздымается в унисон с его. Её пульс покорно подстраивался под его ритм, позволяя ему превратить её в послушный, трепещущий инструмент в его руках.

Его рука скользнула вверх, по затылку, и пальцы властно вплелись в её волосы. Он сжал пряди в тугой кулак у самого основания черепа, фиксируя её голову, лишая возможности отстраниться или повернуться. Боль была острой, но какой-то далёкой, словно принадлежала кому-то другому. Для Норы эта боль стала якорем. Она удерживала её в настоящем моменте, не давая сознанию уплыть в привычный туман. Его хватка была абсолютной: он контролировал угол наклона её головы, степень её уязвимости, сам факт того, что она остаётся здесь, в этой точке пространства и времени, а не растворяется в очередном провале.