— Пойдём, — тётя Рэй положила руку ей на плечо. — Ты промокла.

Девочка смотрела в темноту, туда, где исчезли огни. Она ждала. Ждала, что машина вернётся. Что отец передумает, выйдет из темноты, подойдёт, поднимет её на руки, скажет, что пошутил, что никуда не уедет, что они поедут домой, и всё будет как раньше.

Машина не вернулась.

— Пойдём, — повторила тётя Рэй. — Тебе нужно согреться.

Девочка позволила увести себя в дом.

***

Прошло много лет.

Она не помнила ту ночь.

Но та ночь помнила её.

Где-то во мраке Син-Сити притаились люди с ледяными взглядами. Они выжидали момента, когда она наконец задаст верные вопросы, а трещина на стеклянном шаре расползётся настолько, что её уже невозможно будет не заметить.

Неугомонный дождь продолжал своё дело: колотил по крышам и мостовой, бился о стёкла, очищал улицы от грязи и рисовал на окнах свои узоры. В этом городе он был последним свидетелем, не способным солгать.

Над местом преступления возвышалась молодая темноволосая женщина. Её волосы были убраны в строгий пучок, а плащ насквозь промок от дождя. Не отрывая взгляда от распростёртого тела с раскинутыми руками и вырезанным на груди символом, она опустилась на корточки, извлекла блокнот и сделала пометку.

Потом её взгляд скользнул по собственным рукам. На левом запястье был шрам, происхождение которого оставалось загадкой. Она коснулась его пальцем — кожа там была холодной и чуть шершавой.

— Блэк! — прорезал темноту голос напарника. — Ты всё?

— Секунду.

Нора спрятала блокнот, ещё раз окинув взглядом вырезанный символ: он казался смутно знакомым. Детектив Блэк поднялась.

Дождь продолжал идти.

Глава 1

Нора приехала на место через двадцать минут после вызова. В участке говорили, что нашли кого-то важного — из тех, чьи имена пишут в газетах не в разделе криминальной хроники, а в разделе светских сплетен или, может, политических скандалов. Влиятельный и состоятельный судья привык прятаться за особой улыбкой человека власти. Однако теперь эта броня дала трещину: улыбка была буквально размазана.

Нора вышла из машины, поправила пиджак и направилась к дому. Особняк возвышался за кованой оградой: три этажа, колонны у входа, окна, завешанные тёмными шторами. Охрана уже стояла у ворот — несколько громил в чёрных костюмах, потные и злые. Они пропустили её без вопросов, но Нора чувствовала их взгляды на затылке, пока шла по дорожке. Эти люди привыкли контролировать всё. Сейчас они не контролировали ничего, и это им не нравилось.

На крыльце её встретил Джек. Джек Фелдман был из тех копов, которые выглядят старше своих лет и ведут себя так, будто видели всё — и ничего из этого им не понравилось. Сорок лет, седеющие виски, лицо, похожее на смятую карту: морщины вокруг глаз, след от старого перелома носа, губы, сложенные в постоянную полуухмылку, которая могла означать что угодно — от «я знал, что так будет» до «мне уже плевать». Он курил, хотя бросил лет пять назад, и каждый раз, когда кто-то ему об этом напоминал, отвечал, что «просто дышит дымом для успокоения нервов».

Джек был напарником Норы четыре года. За это время он успел: трижды прикрыть её перед начальством, дважды напиться с ней в баре, один раз попытаться поцеловать (получил отказ, неловкость осталась), и бесконечное количество раз язвить по поводу её «херовой памяти» и «привычки исчезать в собственной голове».

Он был циником. И, возможно, единственным человеком в управлении, которому Нора доверяла — настолько, насколько вообще могла кому-то доверять.

Сейчас Джек стоял на крыльце, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с выражением «ты опять опоздала».

— Ну надо же, — Джек вынул изо рта помятую, незажженную сигарету и задумчиво покрутил её в пальцах. — Детектив Блэк в своей стихии, то есть, с опозданием.

— На мосту фура перевернулась, — бросила Нора, перешагивая через желтую ленту. — Город встал, Джек.

— Город встал, — согласился он, растягивая слова с ноткой усталого сарказма. — Удивительно, как это пробки умудряются возникать исключительно там, где едешь ты.

— Я здесь, разве нет? — Нора поднялась на крыльцо, поправляя пиджак. — У вас тут труп влиятельного судьи, а ты встречаешь меня как сварливая консьержка. Может, тебе ещё и завтрак в постель подать?

— От завтрака я бы не отказался, — Джек посторонился, пропуская её к массивной двери особняка. — Но вообще-то я просил захватить кофе. Или это тоже вылетело из твоей головы? Память как у рыбки, ей-богу.

Нора на секунду замерла. Пальцы правой руки незаметно скользнули в карман, нащупывая холодный металл ключей и корпус телефона. Они были на месте. Она выдохнула, пряча мелькнувшую панику за привычной маской раздражения.

— Я помню всё, что важно, старик. Например, что ты мне должен.

— Угу, — хмыкнул Джек, открывая перед ней тяжелую дверь и делая вид, что стряхивает пепел с несуществующей сигареты. — Проходи, Блэк. Наш клиент уже остыл.

Джек не знал о её провалах — точнее, догадывался, но не спрашивал прямо. Он видел, как она иногда «отключается» на пару секунд, как смотрит в пустоту, как потом трёт виски и делает вид, что всё нормально. Он не задавал вопросов.

Дом судьи Гарольда Вейна был обставлен с особенной безвкусицей, которая стоит очень дорого. Мраморные полы, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах — пейзажи, натюрморты, портрет самого хозяина в мантии, с выражением лица, которое говорило: «Я лучше вас, и вы это знаете». Воздух внутри был прохладным — кондиционеры работали на полную, — но запах протухшей плоти всё равно пробивался.

Тело нашли в кабинете на втором этаже.

Кабинет был большой — книги в кожаных переплётах, массивный стол из тёмного дерева, кресло с высокой спинкой. Судья Вейн сидел в этом кресле, откинувшись назад, руки на подлокотниках, голова запрокинута. Если бы не рана на груди и не кровь, залившая рубашку и брюки, можно было бы подумать, что он просто спит.

Вокруг кресла, на полу, был выложен круг. Свечной воск — оплавленный, растёкшийся, но всё ещё сохраняющий форму. Кто-то расставлял свечи по периметру, поджигал их, а потом... что? Ждал, пока они догорят? Или задул? Воск застыл неровными лужицами, и в некоторых местах виднелись следы пальцев, без видимых отпечатков, — как будто человек касался его, пока он ещё был горячим.

На груди судьи был вырезан символ. Нора подошла ближе, чтобы рассмотреть.

Глаз.

Контур был неровный, но узнаваемый: овал, разделённый горизонтальной линией, с ресницами, расходящимися в стороны, как лучи. Кожа вокруг разреза была аккуратно отведена, и символ казался... почти профессиональным.

Вглядываясь в этот глаз, Нора ощутила внезапную тяжесть в груди. Это не было ни страхом, ни брезгливостью — скорее, смутным узнаванием. Почти сразу накатила головная боль. Сначала она лишь тихо пульсировала в висках, словно кто-то осторожно стучался изнутри черепа, но быстро переросла в давящую муку. На мгновение реальность пошатнулась: кабинет расплылся перед глазами, стены дрогнули, а свет начал судорожно мигать. Сквозь нарастающий шум прорвался мужской голос — глухой и далёкий, будто доносящийся из-под толщи воды.

— Блэк?

Нора моргнула снова, и мир вернулся на место. Она стояла на том же месте, у кресла, и смотрела на символ.

— Ты чего застыла? — Джек стоял рядом, смотрел на неё с лёгким беспокойством, которое он пытался замаскировать под раздражение. — Узнала что-то?

— Нет. Просто... задумалась.

— Задумалась, — повторил Джек. — Над чем? Над тем, какой урод мог такое сделать? Или над тем, сколько тебе ещё стоять тут, пока я всё не осмотрю?

— Ты ничего не осматриваешь, — Нора поднялась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты стоишь и ждёшь, пока я что-нибудь найду.

— Это называется делегирование, — Джек пожал плечами. — Я старый человек. Мне нужно беречь силы.

— Тебе сорок.

— Вот именно, старость.