Он не любил такие места. В таких местах ничего нельзя ускорить.

Двадцать девятое декабря. Он вел этот счет в голове с самого начала, как важнейший рабочий проект: шесть месяцев с даты происшествия, потом заявление, потом суд, потом сроки на обжалование, потом свидетельство. Двадцать девятое марта у него стояло крайней датой в календаре без подписи, просто выделенный день. До первой контрольной точки оставалось меньше двух месяцев, и надо было проверить формулировки в полисе, потому что от одной фразы про признание безвестно отсутствующим зависело, подают они через страховую сразу или ждут решения суда.

Он вытащил из рюкзака файл, тот самый, плотный, с двойной кнопкой, и высыпал содержимое на кровать.

Два паспорта, российский и заграничный, ее. Свой он носил в кармане. Копии, сложенные вдвое. Справка из отделения в Местии с печатью и подписью, которую он выбивал шесть дней. Распечатка маршрута. Квитанции об оплате. Договор аренды машины. Билеты.

Он разложил все это в четыре стопки и полез за бланком с серо-синим логотипом.

Бланка не было.

Он собрал все обратно, встряхнул файл, прощупал его снаружи ладонью и разложил по второму разу, лист за листом, поворачивая каждый. Пересмотрел заграничный паспорт постранично. Заглянул в рюкзак, вывернул боковые карманы, вытряхнул на пол крошки, батарейку и старый билет на канатку.

Полиса не было.

Он сел на кровать и минуты две ничего не делал.

Потом начал разматывать назад, спокойно, потому что паниковать он не умел, а умел искать точку, в которой процесс сломался. Последний раз файл был открыт полностью в Москве. Он его открывал в аэропорту, потом в Кутаиси на регистрации, но там доставал только паспорта. В Местии, в отделении, он подавал в окно паспорт и справку. А между этим было утро у машины, когда он вернулся от банкомата раньше, чем его ждали.

Он вспомнил все до кадра. Открытая задняя дверь. Водитель на корточках, спиной, лезет в его рюкзак. Расстегнутые стропы. Он тогда взял файл, сел на корточки рядом и пересчитал.

Он пересчитал паспорта. Не листы.

Тот тип держал его документы. И либо выбросил, потому что не понял, что взял, либо отдал наверх, тому, кому такие вещи в этом ущелье и носят.

Никита встал и подошел к окну.

Он сложил это очень быстро, потому что все элементы уже лежали у него на столе последние месяцы, просто он раскладывал их в другом порядке.

Деревня, где его встретили как родного и где никто ничего не помнит. Хозяин гостевого дома, который на второй день сказал вслух незнакомому человеку фразу про рюкзак и который потом за столом ни разу к этому не вернулся. Сосед, счастливый и пьяный, который при всех рассказывает, как этот хозяин несколько месяцев назад принес с горы живую женщину из-под осыпи. И тут же готовый, гладкий, слишком быстрый ответ про полячку в августе, с группой, с Мазери, со скорой внизу. Он тогда сидел за столом и верил как идиот, до чего складно ему соврали.

И конверт.

Два раза. Первый раз у машины, второй вчера по телефону, и оба раза короткое, вежливое, окончательное «нет». Никита в своей жизни не встретил ни одного человека, который отказывался бы от денег просто так. Отказываются по двум причинам: либо не понимают суммы, либо ждут другой.

Скорее всего, этот жадный грузин ждет предложения повыгоднее.

Возможно, у него каким-то образом и оказалась бумага с двадцатью пятью миллионами и с подписью, которую эксперт разберет за двадцать минут, и он ее держит и не показывает.

Никита медленно выдохнул и почувствовал, как ему становится почти хорошо. Все эти месяцы он ходил в тумане, где все было мутное, недоговоренное и не сходилось. Теперь у него была понятная конструкция с понятным человеком, понятным мотивом и понятной ценой.

С понятными людьми он умел разговаривать по понятиям.

Лена тем временем вышла из ванной с полотенцем на голове и остановилась, увидев разложенные по кровати бумаги.

— Ты чего?

— Ничего. — Он собрал стопки одним движением и убрал в файл. — В среду я иду наверх.

— Куда наверх?

— Ну куда, как ты думаешь. На седловину, с проводником. Выходим в шесть, к темноте вернусь.

Она стояла и смотрела на него, и капля ползла у нее по виску.

— Ты же уже был наверху, — сказала она. — Ты был на этом их празднике, ты сидел с ними за столом четыре часа. Я в машине сидела, между прочим, я там чуть не околела. Зачем еще раз?

— Затем, что я вдовец, который хочет увидеть место, где пропала его жена. — Он застегнул кнопку на файле. — Это нормальное человеческое желание, Лен. Оно, кстати, потом очень хорошо выглядит в деле.

— Оно уже хорошо выглядит. У тебя справка есть, у тебя отряд шесть дней ходил, у тебя все есть. — Она сдернула полотенце, и мокрые волосы упали на плечи. — Мы можем уехать завтра. В Тбилиси, оттуда домой, и ждать спокойно.

— Мы можем.

— Так поехали.

— Через три недели поедем.

Она села на край кровати.

— Никит. — Голос у нее сел. — Я не могу здесь три недели. Я не сплю. Меня в этом дворе видели, там баба одна на меня смотрела прямо в стекло, а я сидела и башкой в сторону, как идиотка. У меня бабушка звонит через день, и я с ней разговариваю и слышу свой голос со стороны.

Он подошел, сел рядом и взял ее за руку, и большим пальцем провел по костяшкам, медленно.

— Ты устала, — сказал он мягко. — Это нормально. Мы полгода в напряжении, тут кто угодно устанет.

— Я не устала, я боюсь.

— Ты сейчас накрутила себя и решила, что все горит. — Он говорил ровно и тепло, и в этом голосе не за что было зацепиться. — Давай так. Ты сегодня никуда не идешь, поспишь днем, вечером я привезу нормальной еды. В среду я схожу и вернусь, и после среды все станет проще, и мы поедем. Хорошо?

Она молчала.

— Хорошо? — повторил он.

— Хорошо, — сказала она.

Он поцеловал ее в висок, взял ключи и вышел, и она слышала, как он спускается по лестнице, ровно, через ступеньку.

Потом она достала телефон, открыла приложение авиакомпании и посмотрела рейсы из Кутаиси на четверг. Свободных мест было много. Она долго держала палец над кнопкой и в итоге ничего не нажала, но и вкладку не закрыла.

Машину Дато мыл во дворе, из шланга, хотя мыть ее было незачем.

Он вытащил коврики и выбил их об стену, и пыль пошла в холодный воздух рыжим облаком. Вымел с пола песок, вычистил бардачок, выбросил пустую бутылку, две квитанции с заправки и сломанные очки, которые лежали там третий год. Из кармана водительской двери вытянул скомканную серебристую обертку от термоодеяла, посмотрел на нее секунду и сунул в мешок с мусором.

Двадцать девятое июня. Он тогда бежал вниз по осыпи в темноте и рвал эту фольгу зубами, потому что перчатку снимать было некогда.

Мура сидел у колеса и наблюдал.

Потом Дато принес рюкзак в дом и начал собирать по-настоящему, разложив все на полу у печки.

Аптечка, проверенная и переложенная. Два термоодеяла. Заряженная рация и запасной аккумулятор. Налобник. Запасные варежки, толстые, ее размера, хотя он взял их машинально, просто потому что они лежали сверху. Термос. Лаваш, сыр, сушеное мясо, шоколад. Кошки, две пары, его и запасные. Каска и аварийный шнур.

Надя вошла и остановилась в дверях, скрестив руки, и не сказала ни слова, и он спиной чувствовал, что она стоит и смотрит.

Он снял с гвоздя веревку.

Это была рабочая полтинниковая веревка, тяжелая, в скатке, и он положил ее на пол, а сверху бросил обвязку. Потом вторую.

Он услышал, как она за спиной перестала дышать.

За эти месяцы она научилась многому. Она различала по небу, будет ли к обеду ясно, знала, где на тропе живой камень, и знала, зачем на леднике кошки. И она сто раз слышала от него самого, при туристах, что на седловину веревка не нужна и что это простой маршрут, на котором нужны только ноги, голова и нормальные ботинки.

— Зачем ты берешь веревку? — спросила она.