— Ты соврал!

— Нет.

— Это ровно то же самое! — Я услышала свой голос и не узнала его. — Ты дал мне поверить в мою версию. Чем это лучше?

— Тем, что я знал, что ты сделаешь, если я скажу правду. — Он вытер ладонь о штанину. — Я бы сказал, что у моста стоит чужая машина и в ней кто-то сидит и смотрит на дом. И ты бы всю ночь не спала, а утром пошла бы вниз смотреть сама. Ты бы пошла, Надя, еще и ночью может быть полезла.

— И что ты сделал вместо этого?

— Я спустился. — Он говорил без снисхождения, поэтому его голос успокоил меня. — Часа в два ночи и спустился. Машину у отбойника оставили, стекла изнутри запотели, значит, сидели долго. Я записал номер и утром отдал его Зурабу, мне доложили, что там сидела женщина. Машину взяли в Тбилиси в прокат, взяли на две недели по московским правам.

У меня во рту стало сухо.

— Ты знал, что там женщина.

— Надя.

— И вчера, когда я стояла в этой башне и смотрела вниз, ты уже знал.

— Да.

— Почему ты молчал, почему ты скрываешь от меня все!

— Я собирал информацию. — Он смотрел мне прямо в лицо и не отводил глаз. — У меня был номер и не было имени и нет до сих пор. С номером к тебе идти незачем, ты бы только испугалась вдвое. Я жду от Ираклия.

— Ты опять решил за меня.

— Да.

— Знаешь, что самое смешное. — Я говорила тихо, потому что если бы громче, то сорвалась бы. — Мне восемь лет решали за меня. Мне решали, где мы живем, куда мы едем и где мне пить кофе. Он заботился обо мне, Дато. Он меня оберегал.

Он сдвинул брови, и между них прорезались две глубокие морщины. Он выглядел усталым, так, как будто не спал уже неделю.

— Я не он.

— Я знаю, что ты не он. Я поэтому и стою здесь и говорю с тобой, а не собираю сумку.

Он поднял топор, посмотрел на него и воткнул обратно.

— Он вчера за столом сказал правду, — сказал Дато. — Что оставил тебя и ушел.

— Я слышала.

— Все слышали. — Он наконец отвернулся, и я поняла, что все это время он держал в себе не вину, а другое. — Надя, он бы не поменял свою историю просто так. Раньше он рассказывал ее в одну сторону, а теперь развернул свою версию при многих свидетелях. Значит, старая версия где-то рвется и он знает где.

— Из-за твоей фразы про рюкзак. — Меня осенило.

— Возможно. — Он поднял с земли поленья и сложил их на локоть. — И теперь он идет проверять, кто ее сказал.

Телефон зазвонил после обеда.

Дато взял его со стола, посмотрел на экран и вышел в сени, а я осталась сидеть и смотреть в стенку, и слышала все от первого слова до последнего, потому что двери он закрывать не стал.

— Слушаю.

Он остановился.

— Да, здравствуйте.

Дальше он говорил по-русски, коротко, и вежливость у него была ровно такая, какую я слышала у него с туристами. Я сидела и по паузам собирала вторую половину разговора, и собиралась она отвратительно легко.

— В среду будет ясно. Выходить надо в шесть, иначе не успеем к свету наверху.

Пауза.

— Ботинки нужны нормальные, с жестким рантом. В кроссовках не пущу.

Пауза.

— Палки дам свои.

Пауза, длиннее.

— Нет.

Пауза.

— Нет. Я сказал.

Я встала и подошла к двери. Он стоял ко мне спиной, плечом к косяку, и смотрел во двор.

— Потому что у меня в этот день все равно нет работы, — сказал он. — Уберите. Мне будет неудобно.

Еще пауза, и она была вежливая с обеих сторон, я слышала это даже с одной.

— Хорошо. В среду в шесть у моста. Возьмите термос.

Он положил трубку и еще секунду стоял, не оборачиваясь.

— Он второй раз предложил деньги, — сказала я.

— Второй.

— Он тебе теперь их будет предлагать, пока не возьмешь.

— Я знаю. — Дато повернулся. — Он не понимает, почему я не беру. Пока он этого не понимает, он думает, что торгуется. Пусть думает так.

— Ты поведешь его на седловину?

— Да.

— Туда, где он меня оставил.

— Да. — Он положил телефон на подоконник экраном вниз. — Он сам попросил. Отказывать я ему не буду, отказ он запомнит и учтет.

Я стояла и держалась за косяк, и меня трясло, то ли от страха, то ли от сквозняка.

— А если он там что-нибудь поймет?

— Там понимать нечего, там камень и снег. — Он посмотрел на меня. — Надя, он не за тем идет, как и я.

Я понимала. Понимала, что им нужно четыре часа без свидетелей.

Ее лицо я бы в жизни не вспомнила, у меня плохая память на лица, особенно на красивые. Правильные черты лица привлекают внимание, но растворяются в моей памяти, как дым над водой.

Я вспомнила наш последний корпоратив на Красной Пресне. Казалось, это было в другой жизни, с идиотской веселой музыкой, пластиковыми гирляндами и реками дешевого игристого, от которого после первого же бокала начинает болеть голова.

— Осторожно, это Ленка Ветрова, — шепнула мне на ухо новенькая из бухгалтерии.

И я тогда засмеялась и не спросила, чего осторожно. Мне было не до того, у меня от высоких каблуков болели ноги, игристое было слишком кислым и я думала только о том, когда мы наконец отсюда уедем.

Я села в кровати так резко, что Мура под дверью встал.

Утром я поднялась к башне.

Связь в селе есть в трех местах, и лучшее из них у бебо за домом, где стена упирается в обрыв и телефон вдруг ловит две палки, если стоять неподвижно с поднятой рукой.

Двух палок мне хватило, чтобы путем недолгих поисков найти Ветрову Елену Аркадьевну, нотариуса, стаж с восемьдесят четвертого года. Фотография на сайте старая, женщина в очках и с укладкой из девяностых. На сайте компании нашла и ее сотрудников, в числе которых значилась Ветрова Елена Дмитриевна.

Внучка? Я судорожно шерстила соцсети и наконец нашла.

На фотографии Елена Аркадьевна и Елена Дмитриевна стояли рядом и улыбались. Старшая держала большой букет, а младшая обнимала ее. Подпись под фото поздравляла любимую бабушку с юбилеем.

Я смотрела на нее, пока экран не погас, а потом включила снова и смотрела еще.

Я спустилась к дому и села на ступеньки, потому что ноги не держали.

— Я поняла! Слушай меня и не перебивай, а то я сейчас мысль потеряю.

Дато от неожиданности чуть не выронил из рук канистру, когда я выскочила на него из-за угла.

— Доверенность настоящая. — Я загибала пальцы и не могла остановить руки. — Понимаешь? Настоящая. Бланк настоящий, с гербом, с номером. Печать настоящая. Реестровая запись настоящая, ее из реестра не выкинешь, она там лежит и будет лежать. Полис настоящий, деньги по нему настоящие, договор по квартире настоящий, аванс люди внесли настоящий. Все настоящее, Дато, все до последней запятой.

— Если все настоящее, что тогда не сходится?

— Я, то есть она. — Я услышала, как у меня звенит и срывается голос, но не могла остановиться. — Не настоящая только та, кто пришла в их паскудную контору с моим паспортом и села в кресло. Вот и все. Все остальное придумали идеально.

Он молчал и слушал.

— Эта Ветрова в машине — помощник нотариуса, а бабка у нее кто, как ты думаешь? Правильно, Ветрова! Она принесла старухе готовые документы стопкой, как приносит их каждый день, и говорит: бабуль, это от Никиты Сергеевича, я ее знаю, она наша. Старуха смотрит в паспорт три секунды. Фотографии восемь лет, я там в очках и с другими волосами.

Я захлебывалась словами, и мне уже не хватало воздуха говорить.

— Я все эти месяцы ее ненавидела. — Меня начало трясти. — Я лежала и придумывала, как ее лишат лицензии. Я ее в лицо не видела, а ненавидела так, что зубы ломило. А она ни при чем. Она вообще ни при чем, понимаешь? Она старая тетка, которая доверяла собственной внучке, и когда все это вылезет, ее сожрут первой.

Дато поднял канистру и поставил ее к стене, аккуратно, как будто это имело значение.

— Как это она ни при чем, — сказал он. — Она заверила.

— Она ничего не знала!

— Это и есть ее вина. — Он посмотрел на меня. — Ты за нее не решай. Она сорок лет за это подписывалась и знала, чем платят.