— Здравствуйте. Меня зовут Никита. — Он говорил громче, чем нужно, тем специальным голосом, каким разговаривают с иностранцами. — Простите, я, кажется, не вовремя.
Дато ответил коротко. Потом заговорил Гела, потом снова Дато, уже по-грузински, длинно, и я разобрала только «бебо».
— Девяносто? — сказал Никита. — Господи. Нет, я подожду в машине, я правда не хотел, я только на два слова.
Я знала эту интонацию. Так он отказывался от кофе в переговорной, чтобы через минуту его принесли и налили.
Через полминуты его усадили.
Он сел спиной ко мне, справа от Дато, ровно на то место, куда с утра поставили лишний прибор. Тамрико несла ему тарелку, и по ее спине было видно, чего ей это стоит. Она поставила тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага, и лицо у нее было гостеприимное и мертвое.
Бебо смотрела на него через весь стол не отрываясь.
Разлили. Гела встал первым и говорил долго, и все слушали, а Никита сидел с полным стаканом и вежливо кивал в такт чужому языку. Потом поднялся отец Георгий, и после его тоста встали все, и Никита встал тоже, и я смотрела сверху на его макушку и ощущалось это как то, что он стоит на моих поминках и не знает об этом.
Потом Дато сказал что-то, и все повернулись к гостю.
Никита поднялся.
— Я не буду долго. — Он держал стакан у груди, и рука не дрожала. — Я здесь по печальному поводу. Осенью в этих горах пропала моя жена.
Повисла липкая пауза. Кто-то перевел вполголоса. По столу пошел тот низкий гул, который у людей одинаковый на всех языках.
— Ее зовут Надежда. — Он сглотнул, и сделано это было хорошо, я бы поверила. — Мы поднялись вдвоем, мы поссорились, и виноват в этом я. Я оставил ее на двадцать минут, чтобы найти связь. Когда вернулся, ее уже не было.
Я перестала дышать.
Он сказал не то. Он всегда, везде, с первого дня говорил другое: что я психанула и пошла вниз одна, а он спустился следом и не нашел. Это была его версия, отработанная, повторенная в отделении под протокол, рассказанная Дато за столом между супом и вторым.
А сейчас он при трех селах сказал правду, ну или половину ее. Ту самую, единственную, мою. Что он ушел, а я осталась.
Я стояла в холодном камне и понимала, что это значит. Он не оговорился. Он переписывает историю, потому что старая где-то треснула, и он уже знает где. Дато отправил ему одну фразу про рюкзак, и человек внизу за месяц собрал новую версию, в которой эта фраза ничего не ломает.
Он не оправдывался. Он готовился.
— Я искал ее шесть дней с отрядом, — сказал Никита. — Мне помогали чужие люди, которые ничего мне не должны. Я хочу выпить за этот дом и за женщину, которой сегодня девяносто. Дай бог ей еще столько, сколько она сама захочет. И дай бог каждому семью, которая пойдет искать.
Он допил стоя. За столом сказали то, что говорят в таких случаях.
Я нашла глазами Дато. Он сидел вполоборота, локоть на столе, и лицо у него было спокойное и приветливое. Он тоже услышал.
Мне стало легко и пусто, как в овраге, когда закончилась истерика, и я вдруг поняла простую вещь, которой не понимала все эти месяцы. Он действительно считал себя хорошим человеком, с которым случилось несчастье. Он сам себе все объяснил давно, версия вышла удобная, теплая, без сквозняков, и он в ней живет, и правду он теперь может говорить спокойно, потому что она ему больше не мешает.
Потом он полез в нагрудный карман за телефоном.
Я увидела это движение сверху, и у меня внутри все оборвалось раньше, чем я поняла причину.
Он нашел что-то на экране и протянул телефон соседу.
Эту фотографию я знала лучше, чем свое лицо в зеркале, потому что сама ее выбирала и сама обрезала: я на смотровой в Тбилиси, в белой рубашке, смеюсь, волосы лезут в рот от ветра. Он снимал меня за несколько дней до Сванетии.
Телефон пошел по рукам.
Он шел от человека к человеку, и каждый смотрел, качал головой, цокал и передавал дальше. Гела смотрел долго и что-то говорил. Циала поднесла экран к самому носу и держала так секунды три, и я стояла, вцепившись в камень, и молилась, чтобы она видела так же плохо, как о ней говорят.
Телефон дошел до конца стола и попал к бебо.
Она взяла его обеими руками, как берут горячее. Смотрела долго, так долго, что за столом успели замолчать. Никита смотрел на нее. Дато смотрел на нее. Я не дышала.
Потом она подняла голову, отдала телефон обратно и сказала одну фразу.
Никита повернулся к Дато за переводом.
— Она говорит, у вас красивая жена, — сказал Дато.
Бебо добавила что-то еще, короче. Дато не перевел.
Тамрико поднялась ко мне часа через полтора, когда внизу уже пели. Лезла тяжело, с миской в одной руке, села прямо на земляной пол, привалившись к камню, и вытянула ноги.
— Ешь.
— Не могу.
— Ешь, я сказала. Я тебе лучшее принесла, как обещала. Ему я из другой кастрюли положила, между прочим.
В миске было мясо и хлеб. Я взяла хлеб, потому что руки надо было чем-то занять.
— Кто с ним? — спросила я.
— Никого с ним нет. Приехал один, я у Дато специально спросила. — Тамрико вытерла ладони о шаль. — За столом сказал, что коллега после дороги плохо себя чувствует и ждет внизу.
— Где внизу?
— Не сказал. Дато спросил, где остановились, вежливо, между делом. Тот ответил, что сняли дом через интернет и что названия не помнит, хозяйка по-русски не говорит. — Она усмехнулась одной стороной рта. — В Местии нет ни одного дома, где хозяйка не говорит по-русски. Даже у глухой Ламары зять говорит.
— Значит, врет.
— Значит, врет и делает это спокойно. — Она подтянула колени. — Надя, я тебе скажу, а ты не психуй. Я на него вблизи посмотрела. Он мне вина налил, руку подал, когда я через скамью лезла. Приятный человек, клянусь тебе. Я двадцать лет в салоне сижу, я мужей насквозь вижу через жен. А этого не увидела бы.
— Я тоже не увидела. Восемь лет.
— Вот и я о том же. — Она помолчала. — Он и на брата смотрит так, будто они друзья.
Внизу снова подняли шум, кто-то запел, голоса поползли вверх и разошлись по камню.
— Тамрико. Он завтра уедет?
— Хуже. — Она поднялась, отряхнула юбку и посмотрела на меня снизу вверх, потому что я стояла у бойницы. — Он попросил Дато сводить его на седловину.
У меня похолодели пальцы.
— И что Дато?
— А что Дато. Сказал, что наверху третий день моросит и нужен ясный день, раньше среды никак. Тянет время. — Она забрала у меня миску и поставила на пол. — Он всегда так делает, когда еще не решил.
Она уже полезла в лаз ногами вперед и остановилась на первой перекладине.
— И вот еще что. Он сказал за столом, что они утром сели в Кутаиси и сразу поехали наверх.
Я не сразу сообразила.
— Сегодня утром?
— Сегодня утром. — Тамрико смотрела на меня из лаза, и глаза у нее были совершенно трезвые. — А Циала машину у моста видела позавчера.
Мы обе замолчали.
— Значит, у моста были не они, — сказала я.
— Значит, не они.
Она спустилась, и я слышала, как она сняла с гвоздя что-то тяжелое и потом переставила у очага кастрюлю, зачем-то, просто чтобы двигать руками.
Что имела в виду Тамрико про Гелу, я поняла минут через двадцать.
Внизу пели, потом перестали, и стало слышно одного Гелу. Он говорил по-русски, старательно, с той гордостью, с какой человек показывает гостю единственное, что у него есть, и голос у него был счастливый.
— Ты его не знаешь. Ты не знаешь, у кого сидишь.
— Гела, — сказал Дато.
— Нет, дай сказать. Гость должен знать. Он спасатель был, двенадцать лет. Он людей с горы носит. На себе, вот так, понимаешь? Он осенью женщину принес. Живую. Из-под самой осыпи.
За столом что-то ответили, засмеялись. Я не чувствовала собственного тела.
— Осенью? — сказал Никита.
Одно слово, легкое, вежливое. Он даже не повысил голос.
— Осенью, осенью, — сказал Гела. — В дождь и ночью.
Тишина продержалась ровно секунду.
