Медленно повернулась в его объятиях, поднимая голову. В тусклом свете ламп его лицо было серьезным, исполненным ожидания.

— Я боюсь, что это сон, Сиху, — мой голос дрогнул, и я не стала пытаться скрыть эту слабость. Я подняла руку и коснулась его груди, там, где билось его сердце. — Боюсь, что однажды я проснусь, а ваши глаза снова станут такими же ледяными и равнодушными, как в первые годы нашего брака. Что эта нежность... что это лишь морок весенней ночи. Иллюзия, которая рассеется с первыми лучами солнца.

Его лицо исказила гримаса боли. Он накрыл мою ладонь своей, крепко прижимая ее к своему сердцу.

— Иллюзия? — хрипло переспросил он. — Ты думаешь, что то, что я чувствую к тебе — это иллюзия?

Он отступил на полшага, но не отпустил мою руку. Вместо этого мужчина потянул меня за собой, к широкой, низкой кровати. Опустившись на край, он потянул меня за руку, заставляя сесть рядом, почти на его колени.

— Посмотри на меня, А-Рин.

Я неохотно подняла взгляд, его глаза не были грозовыми, сейчас они напоминали чистое, ясное северное небо после бури. В них была такая пугающая, абсолютная честность, от которой перехватывало дыхание.

— В первые годы нашего брака я не был равнодушным. Я был мертвым, — медленно, тщательно подбирая каждое слово, начал он. — Мой отец выжег во мне все человеческое. Я смотрел на тебя и видел лишь дочь столичного министра, чужачку, которой я был противен. Я спрятался за ледяной броней, потому что это было единственное, что я умел.

Его рука поднялась и коснулась моих волос, пропуская темные пряди сквозь пальцы.

— Но ты... ты стала той искрой, которая упала на промерзшую землю и подожгла ее. Ты не просто изменилась. Ты изменила меня. Когда ты встала на колени на снег, чтобы укрыть До-Юна своей накидкой... Когда ты бросила вызов моим вассалам в главном зале... Когда ты приняла на себя удар темной магии, захлебываясь кровью, но не отпуская моего сына...

Его голос сорвался, и он тяжело сглотнул, прежде чем продолжить.

— В те моменты ты ломала мой лед, А-Рин, кусок за куском. Ты научила меня бояться не за свою жизнь, а за жизнь женщины, которая стала мне дороже целого мира. Разве может иллюзия заставить мужчину плакать от бессилия над окровавленным телом своей жены? Разве может иллюзия заставлять мое сердце биться так, словно я пробежал тысячу ли, каждый раз, когда ты просто смотришь на меня?

По моим щекам покатились слезы. Все мои страхи о каноне новеллы, о предопределенности судьбы рушились под натиском его исповеди. Этот мужчина не был написанным персонажем. Он был живым. Он дышал, любил, страдал. И он любил именно меня — ту душу, которая сейчас жила в этом теле.

— Сиху... — я всхлипнула, пытаясь смахнуть слезы, но он опередил меня.

Его губы нежно коснулись моих щек, собирая соленые капли, а затем он прижался лбом к моему лбу.

— Лед тает, моя Владычица, — прошептал он с нежностью, от которой у меня подкосились бы ноги, если бы я не сидела. — И как только он превращается в воду, он больше не может стать прежним льдом. Ты пробудила во мне огонь, и этот огонь будет гореть только для тебя, до моего последнего вздоха. Это не иллюзия, а цнлая вечность.

Я посмотрела в его глаза и поняла, что больше не боюсь. Ни сюжета, ни будущего, ни боли, рядом с ним я была неуязвима.

Я подняла руки и обхватила его лицо, притягивая к себе. На этот раз поцелуй начала я.

Это было медленное, чувственное прикосновение, полное отдачи и доверия. Мои губы приоткрылись, приглашая его, и он ответил с низким, почти звериным стоном. Его руки обвили мою талию, поднимая меня и усаживая к себе на бедра. Я оказалась верхом на нем, утопая в слоях тонкого белого шелка.

Жар его тела обжигал сквозь ткань. Сиху целовал меня с исступленной жаждой, его язык сплетался с моим в медленном, дразнящем ритме. Его большие ладони скользили по моей спине, от лопаток до поясницы, вызывая дрожь предвкушения.

— А-Рин... — хрипло выдохнул он мне в губы, его руки скользнули под тонкую ткань моей нижней рубашки. Его мозолистые пальцы коснулись разгоряченной кожи спины, обводя контуры едва заживших шрамов, оставленных магией До-Юна. Он целовал каждый этот шрам через ткань, словно прося прощения и воздавая хвалу моей жертве.

Я откинула голову назад, когда его губы переместились на мою шею. Горячие, влажные поцелуи спускались к ключицам, заставляя меня выгибаться навстречу его прикосновениям. Мои пальцы путались в его густых волосах, судорожно сжимая темные пряди.

Его руки плавно, но настойчиво стянули с моих плеч последнюю преграду — белую рубашку, она упала на кровать, оставив меня обнаженной по пояс в золотистом свете ламп.

Сиху замер, его взгляд, потемневший от страсти, медленно скользнул по моей фигуре. В этом взгляде было столько благоговения, словно он смотрел на священный алтарь.

Мужчина протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей ключицы, медленно опускаясь ниже. От этого легкого, дразнящего прикосновения у меня перехватило дыхание.

— Ты невероятна, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания.

Он опрокинул меня на шелковые простыни, нависая сверху. Его черные одежды контрастировали с белизной моей кожи и постели. Он целовал меня везде, куда только мог дотянуться — мои губы, шею, плечи, ключицы. Каждый его поцелуй, каждое прикосновение были признанием в любви, доказательством того, что все мои страхи были напрасны.

В ту ночь в покоях столичной резиденции не было ни политики, ни Великого Лорда, ни столичной аристократки. Были только мужчина и женщина, нашедшие друг друга в темноте и сплетающиеся телами и душами в единое целое. Его страсть была сокрушительной, но в каждом его движении сквозила такая бережность, словно он боялся меня сломать.

Он любил меня медленно, сводя с ума, заставляя забыть свое имя и помнить только жар его кожи и шепот его признаний. И когда мы достигли пика, растворяясь друг в друге под тихий шелест весеннего ветра за окном, я знала, что стала настоящей Госпожой этого Стального меча. И эта любовь была сильнее любой написанной истории.

POV Сиху

Утро кралось в покои столичной резиденции робко, словно боясь потревожить священную тишину этой ночи. Бледные, жемчужные лучи рассвета пробивались сквозь тонкую рисовую бумагу оконных створок, ложась светлыми полосами на темное дерево пола и измятые шелковые простыни.

Я лежал без сна. Сон казался мне теперь непозволительной роскошью, пустой тратой времени, которое я мог бы провести, просто глядя на нее.

А-Рин спала, доверчиво прижавшись щекой к моей груди. Моя левая рука крепко, но бережно обнимала ее за талию, удерживая в кольце абсолютной безопасности, а правая невесомо лежало на ее обнаженном плече. Ее дыхание было ровным и тихим, оно щекотало мою кожу, отзываясь в каждой клетке тела непривычным покоем.

Тот самый покой, о котором она говорила в моем кабинете много недель назад. Тогда я рассмеялся ей в лицо, сказав, что на Севере выживают, а не ищут покоя. Каким же слепым глупцом я был. Настоящий покой — это не отсутствие войн и не тишина пустого замка. Настоящий покой — это когда женщина, ради которой ты готов сжечь весь этот мир дотла, мирно спит в твоих руках, зная, что ты не пропустишь к ней ни единой тени.

Мой взгляд скользнул по ее плечу, спускаясь к лопаткам. В бледном свете утра тонкие, розоватые шрамы, оставленные духовными лезвиями До-Юна, выделялись на ее идеальной, фарфоровой коже.

Я сжал челюсти так, что они болезненно скрипнули. Мои пальцы, загрубевшие от рукояти двуручного меча, медленно, едва касаясь, скользнули по этим отметинам.

Каждый этот шрам был моим личным поражением. Моим провалом как главы клана, как защитника, как мужчины. Я должен был стоять между тьмой и своей семьей, но вместо меня этот удар приняла она — хрупкая женщина, не обладающая ни каплей духовной силы. Она истекала кровью, задыхаясь от ледяной магии, но не выпустила моего сына из рук.