— Я распоряжусь, чтобы привели запасного коня для экипажа, — его голос снова стал ровным и сухим, но легкая хрипотца все равно выдавала бурю, бушевавшую внутри.

Он поднялся и вышел из возок, не оглядываясь.

А я осталась сидеть на шкурах, прижимая дрожащие пальцы к своим губам. Я смотрела на пустую дверцу, в которую залетал холодный ветер, и понимала одну страшную вещь.

Я изменила судьбу До-Юна, спасая его от тьмы. Но я совершенно не представляла, как спасти саму себя от Джин Сихуа. Ледяной Лорд только что посмотрел на меня не как на матриарха клана и не как на политическую фигуру.

Он посмотрел на меня как на женщину, которую он желает больше жизни.

И самое страшное заключалось в том, что я ответила ему тем же взглядом.

Остаток пути до храма Белого Тигра и обратная дорога слились для меня в единую, смазанную картину, сотканную из тревоги и обжигающих воспоминаний.

После засады в ущелье Ветров Сиху больше не садился в мой экипаж. Мужчина ехал верхом, возглавляя отряд. Сквозь разбитое окно, наскоро затянутое плотной тканью, я слышала лишь мерный стук копыт его вороного коня и резкие команды, которые он отдавал страже. Но даже сквозь эту преграду я, казалось, продолжала чувствовать жар его тела и тяжесть того невозможного, темного взгляда, которым он одарил меня в тесном пространстве возка.

В храме Белого Тигра, укрытом среди заснеженных вершин, я провела несколько часов. Пока монахи воспевали сутры, очищая пространство от злых духов, я стояла на коленях перед алтарем, вдыхая густой, терпкий дым благовоний, и молилась. Я не просила богатства или долголетия. Я просила лишь одного: дать мне сил защитить До-Юна от его собственной тьмы и уберечь мое сердце от Стального меча Севера. Потому что после того, что произошло в экипаже, я поняла — мое сердце находится в куда большей опасности, чем моя жизнь.

Когда тяжелые кованые ворота поместья клана Джин наконец открылись перед нами, на Север уже опустились сумерки.

Возок остановился во внутреннем дворе. Дверцу открыл один из гвардейцев. Сиху спешился чуть поодаль, передавая поводья конюху. Лорд бросил в мою сторону короткий, непроницаемый взгляд и, сухо кивнув, направился в сторону Восточного крыла. Он не произнес ни единого слова. Словно той близости, от которой искрило в воздухе, никогда не было.

Я подавила тяжелый вздох и спустилась по обледенелым ступеням. Мои ноги гудели от усталости, а плечи ныли от напряжения, но я мечтала лишь об одном — поскорее оказаться в своих покоях.

Но стоило мне ступить на деревянную галерею главного павильона, как мне навстречу метнулась крошечная фигурка.

— Матушка!

До-Юн вырвался из рук перепуганной новой няни и со всех ног бросился ко мне. Он бежал так быстро, что едва не запутался в полах своего синего халатика.

Я мгновенно опустилась на колени прямо на холодные доски галереи, ловя его в свои объятия. Мальчик с силой врезался в меня, обхватывая за шею своими тонкими ручками. Он дрожал.

— Что случилось, мой хороший? Почему ты не в постели? — я крепко прижала его к себе, зарываясь носом в его темные волосы. От него пахло теплым молоком и домом.

— До нас дошли вести... стража сказала, что на вас напали в ущелье, — его голос срывался, он говорил быстро, глотая слова. — Я так испугался. Думал, что вы не вернетесь. Что те злые люди... что они забрали вас!

Мое сердце сжалось от острой, щемящей боли. Этот ребенок, который еще недавно ждал от мира только предательства и жестокости, теперь дрожал от страха потерять меня.

— Ш-ш-ш, все хорошо, — я начала нежно гладить его по спине, успокаивая. — Разве я не обещала тебе, что всегда буду возвращаться? Злые люди не смогли нас остановить. Твой отец, Великий Лорд, был там. Он защитил меня.

Услышав об отце, До-Юн слегка отстранился, заглядывая мне в лицо своими огромными, полными слез серыми глазами. Убедившись, что на мне нет ни царапины, мальчик шумно, с облегчением выдохнул и снова прижался ко мне.

— Пойдем внутрь, — я поднялась, взяв его за руку. — Ты совсем замерз.

В моих покоях было тепло и тихо. Жаровня потрескивала, распространяя аромат сушеной цедры и хвои. Я отослала служанок, позволив им лишь переодеть меня в домашние одежды из белого шелка.

Мы с До-Юном устроились на теплом полу, на толстых коврах. Я усадила мальчика спиной к себе и взяла в руки гребень из персикового дерева. Медленно, прядь за прядью, я начала расчесывать его густые, темные волосы, втирая в них каплю ароматного масла камелии.

Это был наш вечерний ритуал. Время абсолютного доверия и покоя. Движения гребня были плавными и размеренными, они действовали на До-Юна усыпляюще. Напряженные плечи мальчика постепенно опустились, дыхание выровнялось.

— В храме Белого Тигра было очень красиво, — тихо, полушепотом рассказывала я, чтобы не нарушать эту хрупкую идиллию. — Там статуи огромных кошек, высеченные из белого мрамора, смотрят прямо в долину, охраняя покой людей. А монахи поют песни, похожие на шум горного ветра.

До-Юн слушал, затаив дыхание.

— Я привезла тебе кое-что, — я отложила гребень и потянулась к широкому рукаву своего халата.

Мои пальцы нащупали небольшую шелковую коробочку. Открыв ее, я достала талисман. Это была искусно вырезанная фигурка белого тигра из редкого лунного нефрита, прохладного на ощупь и светящегося изнутри мягким, жемчужным светом. Талисман был прикреплен к прочному плетеному шнурку красного цвета — цвета защиты и жизненной силы.

— Что это? — мальчик обернулся, его глаза расширились от изумления. Он никогда в жизни не получал подарков. Прежняя А-Рин считала расточительством тратить даже медную монету на "проклятое отродье".

— Это оберег, — я улыбнулась, надевая красный шнурок ему на шею. Нефритовый тигр лег прямо на его грудь, туда, где билось маленькое, храброе сердце. — Монахи в храме читали над ним молитвы. Этот тигр напитался чистой, светлой энергией гор. Он будет охранять твой сон, чтобы никакие тени больше не пугали тебя. И он будет сдерживать твою внутреннюю силу, когда тебе станет больно.

До-Юн благоговейно прикоснулся к гладкому камню своими крошечными пальчиками. Он погладил тигра и поднял на меня взгляд.

В его серых глазах, таких похожих на глаза Сихуа, сейчас не было ни льда, ни страха. Там стояли слезы. Чистые, искренние слезы невероятного потрясения и абсолютной, всепоглощающей любви.

Ребенок, чья судьба в оригинальной новелле была предрешена — стать монстром, сжигающим целые города ради внимания, сейчас сидел передо мной на коленях и плакал от того, что кто-то подарил ему нефритовый камушек и обещание защиты.

— Вы... вы правда привезли это для меня? — его голос дрожал, готовый сорваться. — Вы думали обо мне, когда были там, далеко?

— Я думаю о тебе каждую секунду, До-Юн, — я подалась вперед, обхватывая его лицо ладонями. Мои большие пальцы ласково стерли покатившиеся по его бледным щекам слезинки. — Ты самое дорогое, что есть у меня в этом мире. Мой маленький храбрый тигренок.

Мальчик всхлипнул. Его нижняя губа задрожала так сильно, что он больше не мог сдерживаться. Все те барьеры, которые он возводил, вся та броня из недоверия и ожидания удара рухнули в одно мгновение, разлетевшись в пыль.

Он бросился мне на грудь, зарываясь мокрым лицом в мягкий шелк моих одежд, и заплакал. Это был не тихий, сдавленный плач испуганного ребенка, который я слышала в зимнем саду. Это были слезы очищения, слезы освобождения от непосильного груза одиночества.

Его маленькие пальчики до боли скомкали ткань на моих плечах, и сквозь надрывные рыдания я услышала одно-единственное слово. Слово, которое перевернуло весь мой мир.

— Мама...

Это прозвучало так тихо, почти неразборчиво, но для меня оно прозвучало громче всех боевых рогов Севера.

— Мама, мамочка, — он повторял это снова и снова, словно пробуя новое, невероятно сладкое на вкус слово, боясь, что я запрещу ему так меня называть. — Не уходи больше... Пожалуйста, мама...