Чон-Хо замер. Его глаза округлились, а затем он... медленно, словно не веря собственным ушам, прикрыл лицо ладонью, затянутой в кожаную перчатку.

— Кинжал, Господин? — простонал он сдавленно. — Вы... вы подарили женщине оружие убийства? В качестве романтического жеста?

— Это клинок из лучшей стали! — я угрожающе шагнул к нему, возмущенный его тоном. — Он стоит больше, чем все поместье ее отца в столице! Я отдал его ей, чтобы она могла защитить себя. А шкура медведя? Я сам завалил его в горах!

Чон-Хо опустил руку. Его лицо выражало странную смесь благоговения перед моей боевой мощью и абсолютного, глубочайшего отчаяния.

— Мой Лорд... — капитан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он понимал, что ходит по очень тонкому льду. — Вы — величайший полководец Империи. Ваша сила воли сгибает горы. Но в вопросах... женских сердец... вы рубите двуручным мечом там, где нужна тончайшая шелковая нить.

Я нахмурился, скрестив руки на груди.

— Объясни. И выбирай слова тщательно.

— Женщины из столицы, особенно такие утонченные и умные, как Госпожа А-Рин, говорят на другом языке, — начал Чон-Хо, аккуратно подбирая выражения. — Для нас, северян, подарить оружие и шкуру — это высший знак доверия. Мы показываем, что готовы делить с женщиной кровь и холод. Но для них... для них клинок в шкатулке с драгоценностями означает только одно: «Я перережу тебе горло, если ты оступишься». А отрубленная голова медведя на шкуре, вероятно, напугала ее до полусмерти.

Я застыл.

Ее лицо там, на плацу. Бледное и напряженное. Она не была высокомерной. Она защищалась. Она пришла ко мне, ожидая удара, и словесно выстроила стену из идеальных, политически выверенных фраз, чтобы я не увидел ее растерянности.

Я идиот.

Глухой рык вырвался из моей груди. Я снова отвернулся, чувствуя, как внутри все сжимается от горького осознания.

— Что же они любят, Чон-Хо? — мой голос прозвучал тише. — Я видел, как она смотрит на До-Юна. Видел столько тепла в ее глазах, что мне... мне стало больно на это смотреть. Я хотел сделать шаг навстречу. Хотел показать, что я не враг.

Произнести это вслух перед подчиненным было немыслимо, но Чон-Хо был больше чем солдатом. Он был тенью, знавшей все мои шрамы.

— Вы ревнуете, мой Лорд, — тихо произнес он. — Вы завидуете тому вниманию, которое Госпожа отдает молодому господину.

Я не стал отрицать. Закрыл глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникла картина вчерашней ночи. Тусклый свет жаровни. А-Рин, сидящая на полу в белых одеждах. До-Юн, уткнувшийся лицом ей в грудь.

«Мама...»

Это слово до сих пор отдавалось эхом в моих ушах. Мой сын, которого я годами держал на расстоянии, боясь его тьмы и следуя жестоким заветам своего отца, нашел свое спасение в женщине, которую я считал пустой куклой. Она исцеляла его одним своим присутствием. Она подарила ему нефритовую игрушку, и этот клочок камня оказался для ребенка ценнее всего золота Севера, потому что он был пропитан ее любовью.

А я? Я стоял в темноте коридора, как бродяга, изгнанный на мороз, смотрел на них, и черная, сжирающая изнутри зависть царапала мне глотку. Я хотел быть там, на месте До-Юна. Чтобы эти янтарные глаза смотрели на меня с такой же всепоглощающей, безусловной нежностью. Хотел почувствовать, как ее тонкие пальцы касаются моих шрамов, не боясь и не испытывая отвращения.

Но вместо того, чтобы попытаться заслужить эту нежность, я повел себя как варвар. Я попытался купить ее лояльность сундуками и напугать ее своей силой.

— Что им нужно, если не золото и не защита? — хрипло спросил я, открывая глаза и глядя на мерцающее лезвие алебарды.

— Внимание, Господин. Но не то внимание, которое вы оказываете вражеским передвижениям на карте, — Чон-Хо слабо улыбнулся. — Им нужно ваше время. Ваше терпение. Госпожа А-Рин — умная женщина и она привыкла выживать. Чтобы она перестала видеть в вас угрозу, вы должны снять доспехи. Не в прямом смысле, конечно... хотя и это не повредит. Вы должны показать ей человека, Джин Сихуа, а не только Великого Лорда Севера.

Показать человека.

Я опустил взгляд на свои руки. Они были покрыты шрамами, мозолями от рукояти меча и въевшейся грязью войны. Я убивал этими руками. Ломал шеи и отдавал приказы, обрекавшие тысячи людей на гибель. Осталось ли во мне вообще что-то человеческое, что можно было бы ей показать?

Мой отец говорил, что эмоции — это яд. Что они разбудят проклятие крови и сведут меня с ума. Всю свою жизнь я выжигал в себе любые привязанности каленым железом.

Но когда в экипаже стрела пробила окно, и я накрыл А-Рин своим телом... В то мгновение я не думал о политике и клане. Я думал только о том, что если эта женщина умрет, то мой мир, этот холодный, выстроенный из льда и стали мир, рухнет и больше никогда не восстановится.

Я вспомнил ее запах. Запах жасмина и морозного воздуха, вспомнил, как дрожали ее приоткрытые губы, когда наши лица оказались так близко, что мы дышали одним воздухом. В ее глазах не было отвращения. В них был страх, но это был страх женщины, которая чувствует ту же непреодолимую тягу, что и мужчина рядом с ней.

Она неравнодушна ко мне. Я полководец и умею читать взгляды противника. И ее взгляд в том экипаже выдал ее с головой. Она хочет меня так же сильно, как я хочу ее, но она боится. Боится поверить, боится открыться.

— Значит, доспехи, — медленно произнес я, отходя от бочонка. Мой разум, привыкший к стратегическому планированию, начал выстраивать новый план. Самый сложный план за всю мою жизнь. — Если она ждет от меня удара мечом, я должен прийти к ней без оружия. Если она ждет политических интриг, я должен дать ей абсолютную искренность.

Чон-Хо поклонился с явным облегчением.

— Именно так, Великий Лорд.

— И еще кое-что, — я повернулся к капитану, и в моем голосе зазвучал прежний, непререкаемый приказ. — Найди мне лучшего резчика по дереву на Севере. И того, кто умеет плести шелковые узлы. Немедленно.

Капитан удивленно моргнул, но вопросов задавать не стал.

— Будет исполнено, Господин.

Когда Чон-Хо ушел, я остался в оружейной один. Я подошел к небольшому окну-бойнице, прорубленному в толстой каменной стене. Отсюда был виден весь внутренний двор и изящная крыша Восточного павильона, где располагались покои моей жены.

Солнце клонилось к закату, окрашивая снег в нежные, персиковые тона.

Я смотрел на окна ее комнаты, и внутри меня больше не было ярости или бессилия. Там зарождалась спокойная, тяжелая решимость.

Юн А-Рин. Моя непреклонная, жестокая на слова, но невероятно нежная внутри жена. Женщина, которая приручила будущего тирана одним своим теплом.

Я совершил ошибку, пытаясь завоевать тебя как крепость, закидывая сокровищами и бряцая оружием. Признаю свое поражение в этой битве. Но война за твое сердце только начинается.

Ты выстроила вокруг себя стену из льда, чтобы защититься от меня? Что ж. Я — пламя Севера. Я буду плавить этот лед медленно, капля за каплей. Буду рядом, пока ты не привыкнешь к моему присутствию. Научусь говорить на твоем языке, даже если для этого мне придется сломать свой собственный характер.

Я заставлю тебя смотреть на меня так же, как ты смотришь на До-Юна. Добьюсь того, чтобы твой смех, этот звонкий, счастливый смех, который я слышал в зимнем саду, предназначался мне.

Я не сдамся, А-Рин. Потому что Великий Лорд Севера всегда берет то, что считает своим. А ты, с того самого момента, как закрыла собой моего сына от ледяной тьмы, принадлежишь мне. Целиком и полностью.

Я прижал широкую ладонь к холодному камню стены, чувствуя, как гулко, размеренно бьется мое сердце. Сердце человека, который только что осознал, что впервые в жизни безумно, безнадежно влюблен в собственную жену.

Остаток дня после столкновения у тренировочного плаца я провела как в тумане. Раз за разом в памяти всплывал ледяной, мертвый взгляд Сихуа и то, как он резко развернулся, уходя прочь. Я выиграла ту битву разумов, но чувствовала себя бесконечно проигравшей.