У меня перехватило дыхание. В горле встал ком размером с кулак, а на глаза навернулись обжигающие, соленые слезы. Крепко, до хруста в своих тонких пальцах, прижала его к себе, убаюкивая, целуя его темную макушку, пропитанную запахом масла камелии.

— Я здесь, и никуда не уйду, я всегда буду рядом, сынок, — шептала я сквозь собственные слезы, раскачиваясь вместе с ним из стороны в сторону.

В этот момент, обнимая плачущего До-Юна, я окончательно простилась с прошлой жизнью. Ведь я больше не была случайной попаданкой, пытающейся выжить в книге. Я стала матерью. И ради этого мальчика я была готова перегрызть горло самому Императору.

Мы сидели так долго, окруженные теплым светом жаровни, растворяясь в этом моменте невероятной, абсолютной нежности и принятия. Комната казалась безопасным коконом, куда не могло проникнуть ни одно зло мира.

Но мы были не одни.

За раздвижными дверями из тонкой рисовой бумаги, скрытый в густых тенях галереи, стоял Джин Сиху.

Он пришел сюда сразу после того, как смыл с себя кровь и выслушал доклад начальника гвардии. Его ноги сами принесли его к павильону жены. После того, что произошло в экипаже, когда он прижимал ее к себе, вдыхая аромат ее волос, внутри него образовалась пустота, требующая заполнения. Он хотел убедиться, что она в порядке, хотел снова увидеть ее глаза.

Но подойдя к сёдзи, он замер, услышав голоса.

Сквозь щель в приоткрытых створках ему открылась картина, от которой Великий Лорд Севера, человек, не моргнувший глазом перед тысячной армией врага, потерял способность дышать.

Мужчина видел, как А-Рин сидела на полу в своих белоснежных одеждах, похожая на спустившееся с небес божество. Он видел, как она надела на шею его проклятого, отвергнутого всеми сына нефритовый талисман. Видел ее профиль, озаренный мягким светом углей, ее нежную улыбку и слезы, блестящие на ее ресницах.

И он слышал.

«Мама...»

Слово, сорвавшееся с губ До-Юна, ударило Сихуа под дых.

Лорд смотрел, как его сын, мальчик, который всегда вздрагивал при его приближении и отводил взгляд, сейчас цепляется за эту женщину, как за спасательный круг. Он видел, как А-Рин целует его, как она укрывает его своей бесконечной, теплой любовью — любовью, которая исцеляла разбитую душу ребенка прямо у него на глазах.

Пальцы Сихуа в черной кожаной перчатке впились в деревянную раму двери так сильно, что древесина жалобно хрустнула.

Внутри него, в самом центре его груди, где когда-то билось лишь холодное сердце воина, вдруг вспыхнуло пламя. Это было не светлое, согревающее чувство. Это был темный, первобытный, пугающий в своей силе собственнический инстинкт.

Сиху смотрел на то, как А-Рин гладит До-Юна по волосам, и его челюсти сжались до боли.

Он хотел быть там.

Он, Джин Сиху, Стальной меч Империи, вдруг с ужасающей ясностью осознал, что завидует собственному пятилетнему сыну. Он смотрел на этот теплый, сияющий взгляд янтарных глаз, устремленный на ребенка, и внутри него разрасталась черная, эгоистичная жажда.

Хотел, чтобы этот взгляд, полный любви и тревоги, доставался ему. Хотел, чтобы эти тонкие, изящные руки с такой же отчаянной нежностью касались его лица, а не только лица мальчика. Он хотел стать центром этого теплого мира, который А-Рин создала в своих покоях. Мира, из которого он сам себя добровольно исключил.

Дыхание лорда стало тяжелым и прерывистым. Кровь стучала в висках, нашептывая безумные вещи.

Войди. Забери ее. Она твоя жена. Она принадлежит тебе.

Это темное, голодное чувство было настолько сильным, что на мгновение Сиху испугался самого себя. Он, привыкший контролировать всё на Севере, терял контроль над собственным разумом из-за женщины.

Звук треснувшего дерева привлек мое внимание.

Я резко подняла голову от макушки До-Юна, вытирая рукавом слезы с лица, и посмотрела в сторону раздвижных дверей.

Щель была узкой, но сквозь нее в тусклом свете уличных фонарей я увидела его.

Сиху стоял в тени галереи. На мгновение наши взгляды встретились сквозь эту тонкую преграду.

Его глаза были похожи на предгрозовое небо — темные, бушующие, полные невысказанного, пугающего голода и обжигающей ревности. В этом взгляде была такая отчаянная, почти звериная тоска, что мое сердце замерло. Он смотрел на нас не как лорд, проверяющий свои владения, а как изгнанник, стоящий у врат потерянного рая и сгорающий от желания выломать эти врата.

Я затаила дыхание, не в силах разорвать зрительный контакт.

Но Сиху не вошел. Его рука с силой отпустила дверную раму. Он резко развернулся, и его темный плащ взметнулся в морозном воздухе. Послышались тяжелые, быстрые шаги удаляющегося лорда.

Он сбежал. Великий полководец отступил перед силой тех чувств, которые пробудились в нем этой ночью.

Я осталась сидеть на полу, прижимая к себе уснувшего, умиротворенного До-Юна. Мои губы все еще помнили вкус соленых слез, а перед мысленным взором продолжал пылать этот невыносимый, темный взгляд Стального меча Севера.

Утро после моего возвращения из храма Белого Тигра выдалось на удивление светлым. Снежная буря, бушевавшая последние несколько дней, улеглась, уступив место пронзительно-синему, бездонному небу Севера. Солнечные лучи, отражаясь от сугробов, наполняли покои слепящим, радостным светом.

Но самым ярким источником света в это утро было лицо До-Юна.

Мальчик проснулся раньше меня. Когда я открыла глаза, он сидел на краю своей постели, уже умытый и причесанный няней, и бережно поглаживал вырезанного из лунного нефрита тигра на своей груди. Заметив, что я проснулась, мальчишка спрыгнул на пол и подошел ко мне. В его движениях больше не было той сжимающей сердце настороженности. Он двигался свободно, как и положено ребенку в собственном доме.

— Доброе утро, матушка, — произнес он, и на его щеках появились очаровательные ямочки от робкой улыбки.

"Матушка", произнесенное при свете дня, уже не в порыве отчаянных слез, а спокойно и уверенно, отозвалось во мне теплой, тягучей волной. Я притянула его к себе, целуя в прохладный лоб.

— Доброе утро, мой тигренок. Как спалось? Духи гор охраняли твои сны?

— Да! — его глаза засияли. — Мне не снились тени. Ни одной. И мне было совсем не холодно.

Мы позавтракали вместе, атмосфера за низким столиком была наполнена тихим, семейным уютом. Я подкладывала ему лучшие кусочки, а он, перестав ежесекундно озираться на двери, рассказывал мне о том, как наблюдал за снегирями в саду.

Идиллию нарушил деликатный, но настойчивый стук в сёдзи.

— Госпожа Юн, — раздался почтительный голос управляющего Пака. За последние недели этот человек научился говорить со мной с таким трепетом, словно я могла испепелить его одним взглядом. — Прошу простить за вторжение. Великий Лорд прислал... подношения для ваших покоев.

Я нахмурилась, откладывая серебряные палочки. Подношения? От Сихуа?

— Войдите, — спокойным тоном разрешила я, внутренне подбираясь. В памяти мгновенно всплыл его потемневший, пугающе голодный взгляд, которым он обжег меня вчера сквозь щель в дверях.

Створки раздвинулись, и в комнату, низко кланяясь, вошел управляющий Пак. За ним следовали шестеро крепких слуг. В руках они несли тяжелые сундуки из темного дерева, инкрустированные перламутром, и несколько больших свертков.

До-Юн мгновенно напрягся, перестав жевать, и инстинктивно придвинулся ближе ко мне.

Слуги бесшумно опустили свою ношу на деревянный пол, поклонились и так же беззвучно исчезли в коридоре, оставив нас наедине с управляющим и этими странными дарами.

— Великий Лорд приказал передать это вам лично в руки, Госпожа, — Пак поклонился еще ниже, так что его седая борода коснулась ковра. — Он выразил надежду, что эти скромные знаки внимания скрасят вашу зиму.

Знаки внимания? Я едва удержалась от нервного смешка. Джин Сиху и "знаки внимания" в одном предложении звучали так же абсурдно, как "огненный дракон" и "купание в проруби".