Глаза Сихуа начали медленно расширяться.

— Вы прислали золото и шелка, чтобы проверить, не ослепят ли они меня, как прежде, — я усмехнулась одними уголками губ, чувствуя горькое удовлетворение от того, что разгадала его маневр. — А кинжал стал прекрасным дополнением. Изящное предупреждение о том, что предательство карается смертью. Смею вас заверить: я не планирую предавать ни вас, ни вашего наследника. Ваш политический ход был понят, и моя преданность интересам клана остается неизменной. Вам не нужны проверки, Господин. Я знаю свое место.

На плацу повисла тишина, слышно было лишь, как где-то вдалеке каркает ворон.

Я ожидала увидеть в его глазах одобрение. Уважение к женщине, которая мыслит как стратег и не ведется на блестящие безделушки.

Но вместо этого лицо Джин Сихуа превратилось в застывшую маску. Вся кровь отхлынула от его щек, делая его шрамы еще более заметными. В его серых глазах, которые еще минуту назад горели живым огнем, теперь зияла такая ледяная, непроглядная бездна, что мне стало по-настоящему страшно.

Мужчина медленно оперся руками о деревянные перила, наклоняясь ко мне. Его пальцы побелели от напряжения, а дерево под ними жалобно заскрипело.

— Политический... ход? — его голос не был громким, он звучал как предсмертный хрип. — Предупреждение?

— Я лишь хочу сказать, что ценю вашу прямолинейность... — начала было я, чувствуя, как моя уверенность дает трещину под давлением его подавляющей, тяжелой ауры.

— Замолчи, — оборвал он меня. В этом коротком слове было столько боли и сдерживаемой ярости, что я инстинктивно отшатнулась.

Сиху смотрел на меня так, словно я только что вонзила подаренный им кинжал ему в грудь и провернула рукоять.

Для него, человека, чья душа была искалечена холодностью отца, человека, который никогда в жизни не ухаживал за женщинами, собрать эти дары стоило невероятных усилий. Он не знал тонкостей столичной моды. Лишь спросил начальника стражи, что любят женщины, и тот, старый вояка, ляпнул про золото и яркие ткани. А медвежья шкура и кинжал... На суровом Севере это были символы высшей защиты. Он отдавал ей шкуру зверя, убитого им лично, в знак того, что согреет ее. Дарил ей редчайший клинок, чтобы она могла защитить себя, когда его нет рядом.

Он прислал ей эти вещи неуклюже, грубо, как умел только воин, в надежде увидеть хотя бы тень той нежной улыбки, которую она вчера дарила его сыну.

А она растоптала это. Разобрала его первый, робкий шаг навстречу на политические шестеренки, назвав это "проверкой" и "предупреждением".

Сиху выпрямился. Ледяная броня, которая начала таять, снова сковала его, став еще толще и прочнее, чем прежде.

— Ты права, А-Рин, — его голос стал чужим. Сухим, мертвым и бесконечно далеким. — Мне не нужны проверки. Иди в свои покои. Мне нужно вернуться к своим обязанностям.

Он развернулся и зашагал прочь, даже не потрудившись накинуть плащ, забытый на скамье. Его спина была неестественно прямой, а шаги — тяжелыми, как у человека, несущего неподъемный груз.

Я осталась стоять у ограждения, чувствуя, как морозный ветер забирается под мою теплую одежду. Внутри меня разрасталось странное, сосущее чувство тревоги и горького разочарования.

Я выиграла эту словесную дуэль, доказала ему свой ум.

Но почему тогда, глядя вслед удаляющемуся Стальному мечу Севера, я чувствовала себя так, словно только что совершила самую чудовищную, самую непоправимую ошибку в своей новой жизни?

POV Сиху

Толстый дубовый манекен, обмотанный плотными слоями просмоленной пеньки, разлетелся в щепки от одного удара. Звук расколовшегося дерева эхом разнесся под высокими сводами оружейной палаты, но это не принесло мне ни малейшего облегчения.

Я отшвырнул тренировочный меч в угол и он с грохотом отскочил от каменной стены.

Мое дыхание вырывалось изо рта тяжелыми, горячими облаками пара. В оружейной, находившейся в северном крыле поместья, всегда стоял лютый холод, чтобы железо не ржавело от влаги, но сейчас я чувствовал себя так, словно стоял посреди пылающего костра. Кровь шумела в висках, а грудную клетку сдавливало от ярости, смешанной с незнакомым, удушающим бессилием.

«Ваш политический ход был понят... Вам не нужны проверки, Господин».

Слова А-Рин, сказанные там, у тренировочного плаца, продолжали звучать в моей голове, раз за разом вонзаясь в разум. Ее холодные, спокойные янтарные глаза. Идеальная осанка столичной аристократки, которая разгадала интригу врага.

Я оперся ладонями о стойку с алебардами и низко опустил голову.

Проверка. Политический маневр. Предупреждение.

Неужели в ее изящной, красивой голове действительно не нашлось места ни для чего другого? Неужели она настолько пропиталась ядом столичного двора, что видит интриги даже там, где их нет?

Я закрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

Когда я собирал эти дары, я чувствовал себя неуверенным юнцом, впервые берущим в руки лук. Я, человек, который за свою жизнь не подарил ни одной женщине даже сорванного цветка, провел половину ночи, лично отбирая лучшее из сокровищницы клана Джин.

Рубины были цвета той крови, которую я пролил, чтобы защитить эти земли. Я хотел, чтобы они украшали ее бледную шею, подчеркивая ее статус истинной Госпожи Севера. Шелка... я помнил, как она всегда любила яркие цвета, и приказал достать самые прочные, самые дорогие ткани, вытканные мастерами Поднебесной.

Шкура белого медведя. Этот зверь едва не вспорол мне живот прошлой зимой в предгорьях Ледяного хребта. Отдать шкуру убитого хищника своей женщине на Севере было тем же самым, что сказать:

«Моя сила принадлежит тебе. Ни один холод этого мира не коснется тебя, пока я жив».

А кинжал...

Я сцепил зубы так крепко, что заболели челюсти. Кинжал из валирийской стали был моим самым драгоценным оружием. Клинок, который пробивал любую броню. Я отдал его ей не как угрозу! Я отдал его с мыслью о том, что не всегда смогу быть рядом. Что если в следующий раз в ущелье Ветров меня не окажется поблизости? Я хотел, чтобы у нее в руках была смерть для любого, кто посмеет посягнуть на нее.

Я вложил в эти сундуки всего себя — неуклюжего, грубого, не умеющего говорить красивых слов воина.

А она посмотрела на это и увидела угрозу.

Сзади скрипнула тяжелая, окованная железом дверь.

— Великий Лорд, — раздался осторожный голос.

Я медленно выпрямился и повернулся. На пороге оружейной стоял Чон-Хо — капитан моей личной гвардии, человек, с которым я прошел не один десяток сражений. Он был одним из немногих, кто мог позволить себе войти ко мне без предварительного доклада. Его взгляд быстро скользнул по разнесенному в щепки манекену и сломанному мечу в углу.

— Что?

— Посланники от пограничных кланов отбыли, Господин. Я распорядился усилить патрули на южном тракте, как вы и приказывали после нападения в ущелье, — Чон-Хо сделал шаг внутрь, ежась от холода. — Но я... я видел, как вы ушли с тренировочного плаца. И видел Госпожу Юн. Простите мою дерзость, мой Лорд, но вы выглядите так, словно только что проиграли сражение.

— Я не проигрываю сражений, Чон-Хо, — произнес я, подходя к бочонку с крепким рисовым вином, стоящему в углу. Зачерпнув полную деревянную чашу и выпил ее залпом. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не растопила лед внутри. — Сражения ведутся по правилам тактики и стратегии, а то, что происходит в голове у моей жены, не поддается никакой логике.

Капитан осторожно кашлянул.

— Осмелюсь спросить... Дары, которые вы приказали собрать не пришлись Госпоже по вкусу?

Я с грохотом опустил пустую чашу на деревянную крышку бочонка.

— Она решила, что это проверка на верность, Чон-Хо! Она решила, что я подарил ей кинжал, чтобы напомнить о казни за предательство!