— До-Юн... — слово вырвалось из моего пересохшего горла жалким сипением. Паника ледяной змеей скользнула вдоль позвоночника. Последнее, что я помнила — это взрыв темной энергии, разлетевшийся нефрит и обморок сына.

— Он жив. С ним все хорошо, — Сиху мгновенно подался вперед, его горячие пальцы легли на мой лоб, успокаивая. — Его ядро стабильно. Магия уснула. Он спит в соседней комнате под присмотром лекаря и не просыпается. Ты... ты спасла его, А-Рин. И сама едва не погибла.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатилась горячая слеза облегчения. Мой мальчик жив. Я не подвела его.

— Сколько... я спала?

— Семь дней, — голос Сихуа дрогнул. Великий полководец Империи сглотнул так тяжело, словно в горле у него застрял ком сухой земли. — Лекарь сказал, что твои духовные каналы были почти уничтожены. Твое сердце останавливалось дважды.

Я попыталась пошевелить рукой и с удивлением обнаружила, что на мне нет привычной одежды. Мое тело было бережно обернуто в тончайшие, чистые полосы белого шелка, пропитанные целебными мазями.

— Служанки... — прошептала я, чувствуя смущение.

— Я не позволил никому к тебе прикасаться, — произнес Сиху, и в его глазах блеснула прежняя, собственническая сталь, которая тут же уступила место затаенной нежности. — Су-Ён лишь приносила отвары и горячую воду до дверей. Все остальное... Я сам менял твои повязки. Сам втирал мази в твои раны, чтобы восстановить ток крови. Я не мог доверить твою жизнь никому в этом проклятом доме.

Я потрясенно распахнула глаза. Джин Сиху. Человек, перед которым трепетал весь Север, семь дней и семь ночей сидел на полу возле моей кровати, омывая мое израненное тело и меняя окровавленные бинты? Он, не умеющий проявлять заботу, своими грубыми руками воина прикасался к моим ранам?

— Господин... вам не следовало... — начала было я, но мужчина осторожно приложил два пальца к моим губам, заставляя замолчать.

— Не называй меня так. Не сейчас, — хрипло выдохнул он.

Сиху отставил пиалу с мазью на низкий столик и чуть придвинулся. Он осторожно скользнул рукой под мой затылок и приподнял меня, поднося к моим губам чашу с теплой водой, смешанной с медом и соком целебных ягод.

Я сделала несколько глотков. Влага живительным потоком стекла по воспаленному горлу. Моя щека лежала на его сильном предплечье. Его близость, его запах, его пульс, бьющийся под моей кожей — все это окутывало меня странным покоем. Боль никуда не ушла, но она отошла на второй план, уступая место осознанию того, что этот мужчина прямо сейчас отдает мне всего себя, без остатка.

Когда я напилась, мужчина бережно опустил меня обратно на подушки, но свою руку не убрал. Его пальцы скользнули по моим растрепанным волосам, зарываясь в темные пряди.

— Когда я ворвался в ту комнату... — начал Сиху, глядя куда-то в пустоту над моим плечом. Его голос был таким тихим, что мне приходилось вслушиваться, чтобы разобрать слова. — Когда я увидел, как тьма моего рода разрывает тебя на части, а ты продолжаешь держать моего сына... Я думал, что сойду с ума.

Он перевел взгляд на меня. В полумраке его серые глаза казались почти черными, в них плескалась такая бездонная, неприкрытая мука, что у меня перехватило дыхание.

— Мой отец с детства вбивал в меня одну истину, — Сиху горько усмехнулся, и эта усмешка была полна боли. — «Лед не чувствует боли. Лед не знает пощады. Заморозь свое сердце, и тогда никакая темная магия не сможет тебя сломить». Я верил ему. Превратил себя в совершенное оружие. Думал, что, отстранившись от До-Юна, я делаю его сильнее, что обрекаю его на спасение.

Его пальцы на моей щеке чуть дрогнули.

— А потом появилась ты. Ты ворвалась в мой выстуженный мир и просто... уничтожила все мои правила. Показала мне, что сила кроется не в холоде, а в тепле. Что ребенок, которого я считал обреченным монстром, может улыбаться и плакать от радости, если его просто обнять.

Мужчина склонился ниже, его дыхание коснулось моих приоткрытых губ.

— Я смотрел, как ты умираешь за него, А-Рин, и ненавидел себя. Ненавидел за каждую слезу, которую он пролил из-за моего равнодушия. За каждый день, когда я смотрел на тебя с презрением, не видя твоей истинной души. Я трус. Который командовал тысячами воинов, но испугался стать отцом. И я едва не потерял вас обоих из-за своей слепоты.

Я слушала его исповедь, и мои собственные слезы медленно текли по вискам, впитываясь в шелковую наволочку. Стальной меч Севера раскололся на тысячу осколков у моих ног. Этот великий, грозный мужчина прямо сейчас выворачивал передо мной свою душу, признавая свои ошибки с такой искренностью, на которую способны только по-настоящему сильные духом люди.

Я с трудом подняла руку. Мои тонкие, бледные пальцы коснулись его многодневной щетины. Он инстинктивно подался навстречу моему прикосновению, прикрывая глаза, словно ища утешения.

— Вы не трус, — мой голос был тихим, но твердым. — Вы были ранены. Ранены своим отцом, своим долгом, своим проклятием. Человек, которому запретили чувствовать, не может научиться любить по щелчку пальцев.

Я провела большим пальцем по его резкой скуле.

— Но в ту ночь, когда прорвалась тьма... Вы не стали убегать. Вы шагнули прямо в эпицентр бури, чтобы закрыть нас собой. Вы подавили магию, и спасли нас, Сиху.

Услышав свое имя из моих уст, он резко открыл глаза. Воздух в комнате словно наэлектризовался. Искры, которые вспыхивали между нами на площади в ночь Фестиваля, сейчас превратились в неукротимое пламя.

— Если бы я опоздал на секунду... — прошептал мужчина, и его голос сорвался. — Я сидел здесь эти семь дней и слушал, как бьется твое сердце. Оно билось так тихо, А-Рин. Я молил всех богов, в которых никогда не верил, чтобы они забрали мою жизненную силу и отдали тебе.

Мужчина перехватил мою ладонь, лежащую на его щеке, и прижал ее к своим губам. Его поцелуи были судорожными, обжигающими. Он целовал мои пальцы, запястье, внутреннюю сторону ладони, словно пытался через эти поцелуи влить в меня свою собственную жизнь.

— Я люблю тебя, — эти слова сорвались с его губ как абсолютная, непреложная истина. Они прозвучали в тишине комнаты громче боевых рогов. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня самого. Я хочу быть достойным вас. Хочу стать отцом, которого заслуживает До-Юн. И мужем, ради которого ты захочешь остаться в этом суровом краю.

Мое сердце пропустило мучительно долгий удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает ребра. "Я люблю тебя". Не "моя жена", не "леди Севера". Джин Сиху, человек, чья душа была скована вечной мерзлотой, признавался мне в любви.

— Сиху... — выдохнула я, глядя в его грозовые глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме безграничной преданности и обжигающей нежности.

Он больше не мог сдерживаться. Все барьеры, все недомолвки, вся гордость сгорели в пламени этой ночи.

Мужчина подался вперед, нависая надо мной. Его большая ладонь скользнула на мой затылок, бережно приподнимая мою голову с подушек, чтобы не потревожить раны на плечах.

Его губы накрыли мои.

Они были горячими, настойчивыми, но в то же время невероятно бережными. Он целовал меня так, словно пробовал на вкус саму жизнь.

Я ответила ему. Забыв о боли в меридианах, забыв о том, что я в чужом теле и отдалась этому поцелую без остатка. Моя рука скользнула по его шее, зарываясь в густые, растрепанные волосы. Я притянула его ближе, чувствуя, как его тяжелое, прерывистое дыхание смешивается с моим.

Вкус этого поцелуя был солоноватым от моих слез и терпким от травяных отваров. В нем была горечь прошлых ошибок и сладость прощения. Сиху целовал меня глубоко, властно, заявляя свои права на каждую мою мысль, на каждый мой вздох. Его язык скользнул по моим губам, требуя большего, и я с готовностью разомкнула губы, впуская его.

Лед окончательно треснул, раскололся на мириады сияющих осколков, уступая место настоящей, всепоглощающей весне.