Захар кивнул, оба раза одним движением, и на «знать на хочу», и на «найти».

Оставался уговор с Марией.

— Понадоблюсь срочно — звони, — сказал я ей. — Не дозвонишься в кабинет — оставь сообщение в гостинице, я сразу сюда. Звони только с таксофона и смотри, чтобы не увязался хвост.

— А если ты меня искать будешь?

— Снимай амулет в полдень и в полночь. На пять минут, не дольше. Появлюсь в этой колонии — позову тебя ментально. Услышишь зов — встречаемся здесь, под куполом этого вокзала.

— Полдень и полночь, — повторила она. — Пять минут.

Слабое место я видел сам. Десять минут в сутки Мария будет видна тем, кто выше уровнем и может её прочитать. Риск невелик, но он есть, и ложился он на неё. Но делать нечего: из всех дурных вариантов этот выходил наименее дурным.

Попрощались коротко.

Анна обняла меня первой, ткнулась лбом в плечо и отступила к отцу. Захар протянул руку, ладонь у него — как тиски. Пожали, посмотрели друг другу в глаза, слов не тратили, всё нужное было сказано этой ночью.

Мария подошла последней. Постояла, глядя снизу вверх.

— Как разберусь, сразу приеду и позову, — сказал я.

— Приду, — ответила она.

И всё. Ни объятия на людях, ни лишнего слова. Она шагнула назад, в тамбур гаражного вагона, обернулась в дверях и вагоны тронулись, потянувшись прочь, на прибрежную ветку, и вскоре скрылись за пышной растительностью под треск цикад.

Я постоял ещё немного на перроне. Потом развернулся и пошёл к своему составу. Зашёл в спальный вагон, устроился в пустом купе, задёрнул шторку, стянул сапоги и лёг поверх покрывала, не раздеваясь, револьвер под подушку. Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и впервые за долгое время можно ничего не караулить.

Впереди ещё четыре часа дороги, и я планировал потратить их на сон.

Границу колонии прошли ровно в полдень.

Я почуял это сквозь дрёму и открыл глаза уже в «Точке». За окном, вдоль горловины станции при телепорте, стояло оцепление: стрелки на платформах, чёрный микроавтобус у пакгауза, и наш состав, как и встречный, взяли под досмотр прямо на путях. Двое прошли по купе, сверяя лица с документами, третий остался у тамбура. Работали быстро, вежливо. Каждый поезд, в обе стороны. И ведь так уже не первый день.

Я глянул на часы. Полдень. В «Павловске» сейчас тоже полдень, и Мария должна была снять на пять минут свой амулет. Пять минут открытого контура в чужой колонии, куда мой зов не дотянется никаким усилием. Окно уйдёт впустую. В полночь уйдёт ещё одно.

К двум часам состав подкатил к «Новогородску».

На вокзале инквизиции не видно. Была полиция: парные патрули по перрону и залу, наряд у выхода в город и всё. Только на привокзальной площади, в тени у почтового крыла, стоял один-единственный микроавтобус с орденскими номерами. Чёрные плащи умеют работать, не выставляясь. Я знал, что ориентировки на Снежных висят не на столбах, а в дежурных частях, и видят их только под роспись. Захар с Анной не преступники в розыске. Они — упущенные охраняемые персоны, и это ошибка ордена, а свои ошибки орден на заборах не расклеивает.

До управления было недалеко, и я отправился пешком. Шёл и считал: микроавтобус на площади, полицейские патрули, у трамвайного круга — армейский пост, явно присланный на усиление. Полиция, армия, свои люди по кольцам, суточные, бензин, ночные наряды по двойному тарифу, дела, вставшие по всем отделам. Я прикидывал, во что империи обходятся сутки такого поиска, и сбился со счёта где-то на третьем ведомстве. А по набережной шёл человек, знавший, что весь этот бюджет горит впустую, и шёл он пешком, налегке, без мотоцикла, лишь две уцелевших дорожных сумки перекинуты через плечо.

Навстречу бежал серый плащ с папкой под мышкой, спешил в сторону вокзала. Увидел меня, выпрямился на ходу, кивнул и понёсся дальше.

По дороге я перебрал всё то, что могло бы выдать местоположение Снежных. Анну в среднем форте видели трое: комендант, старик Полунин и его студент. Разведке я подчистил память сам, там теперь ровно осмотр кварталов и ничего сверху. Комендант в той суматохе запомнил разве что лишнюю заботу на свою голову. Полунин о чужом увиденном даре Марии будет молчать по своему лекарскому уставу. А студенты вместе с ним ждут отмашки из Балтийска и уходят дальше, на «Братск», в поле, где ни телефона, ни телеграфа.

Вот и хорошо, значит, концы в воду.

Управление встретило непривычной для меня тишиной. В вестибюле дежурил один инквизитор вместо обычных двух, за столом сидела барышня с телефонными журналами, и мои шаги разошлись под сводом так, как расходятся только в пустом здании. Все в поле. Я расписался во входящем и направился к главной лестнице.

Едва поставил ногу на первую ступень, а сверху навстречу уже нёсся Пономаренко.

— Игорь Юрьевич! Живой. А мы уж прикидывали, кому телеграфировать.

— Евгений Анатольевич, — я кивнул.

— Пешком? — он поглядел мимо меня, на входные двери. — А что с мотоциклом?

Вот, значит, как. Меня срисовали ещё на подходе. Небось, стоял у окна и смотрел, кто приближается к управлению, к кому бы прицепиться. Иначе откуда ему знать, что я без мотоцикла.

— Списан.

— Списан, — повторил мужчина и спустился ещё на ступень, оставаясь выше меня, как любят люди его склада. — От вас ни слова который день. Вы подали рапорт: проверка, три дня. Три дня прошли. Если вы работали за внешним кольцом, то извольте немедленно выдать отчёт. Я отвечаю за все перемещения инквизиторов за внешним кольцом.

— Я за внешнее кольцо не выезжал.

Это была чистая правда, и он это почувствовал, как чувствует чиновник, когда бумага, за которую он собирался ухватиться, оказывается не по его ведомству.

— А где адепт Черкасова?

Вот и оно, с козырей пошёл.

— Выполняет задачу.

— Какую? Чью? У меня на неё ни наряда, ни предписания, ни путевого отчёта. Адепт числится при вас, а вас нет нигде. Всё управление на ушах, даже грандмастер в поле ночует, а магистр по особым поручениям гуляет неизвестно где и не считает нужным доложиться. Я ваш непосредственный начальник!

— Нет, Евгений Анатольевич, вы по привычке пытаетесь меня подчинить. Я повторюсь, что докладываю только Гатчине: главе ордена и его заместителям. Вы заместитель главы ордена?

Пономаренко нахмурился. По глазам читалось, что ответ у него имелся, из тех ответов, которые начинаются со «стану», но вслух он ничего не сказал. Молчал, а руки уже потянулись к несчастной пуговице.

— Вы что-то узнали о Снежных? — спросил он наконец совсем другим тоном, мягким, почти товарищеским. Мягкое у него всегда выходило хуже всего. — Хоть след, хоть зацепку. Я бы передал наверх, вам же в плюс.

А вот теперь он бил не вслепую.

— Ничего, что стоит вашего времени, — сказал я.

Он ещё говорил про дисциплину и про то, во что обходится ордену моя самостоятельность, а я смотрел на его руки. Манжеты в чернилах от авторучки, за один день столько не насидишь. Под мышкой пачка суточных ведомостей портальных постов, эту серую разлиновку я узнаю с трёх шагов. Весь орден жёг ноги и бензин, грандмастер мотался по кольцам, а начальник отдела внешнего кольца сидел в тёплом кабинете и марал бумагу. Не первый день сидел, судя по манжетам.

Ну и пусть сидит. Карьерист остаётся карьеристом и в ссылке: где не выслужиться делом, там выслуживаются отчётом.

Я обошёл его и поднялся по лестнице.

Отпёр свой кабинет и остановился на пороге. Два стола, шкаф, вешалка, окно на набережную. Карандаши на моём столе лежали ровным строем, так их клала Мария, взял один и повертел в руках. Постоял. А потом спросил себя: чего я вообще сюда пришёл? Докладывать тут некому, бумаг срочных нет. Пришёл — и стою на пороге, как будто собирался с кем-то поделиться планом на вечер.

Ай… Не важно.

Я запер дверь и спустился в приёмную Филипенко.

Адъютант разбирал бумаги, и я ещё от двери поймал под его кителем ровное плотное гудение — глушилка работала.