Дальше просто. Сядет Анна — Маша останется без подпитки. Снимет Маша ладонь — печать сожрёт Саньку за минуту. Второго захода не будет ни у кого.

Я собрал всё, что она успела в меня налить, до последней капли, и вложил в один удар.

Комок сжался в точку.

И оборвался.

Лопнул, как струна под ножом.

Тишина.

И в этой тишине из рации зашипел голос Гурова:

— Где вы там все? Вы вообще живы?

Я убрал ладони от висков и посмотрел на предплечье.

Три щупальца поплыли. Словно рисунок чернилами, опущенный под воду. Тёмное сделалось серым, серое бледным, и через полминуты Мария сняла ладонь.

Под ладонью осталась чистая кожа.

Красный контур над Санькой полыхнул в последний раз и схлопнулся.

Я глянул на часы.

Двадцать минут девятого.

Анна села там, где стояла. Опустилась на камень спиной к опоре и осталась сидеть, глядя в одну точку. По глазам видно: сильно магически истощена.

Мария держала руки перед собой ладонями вверх и не опускала. Кожа внешне не пострадала, но вот внутри вдоль каналов шли тёмные полосы, от пальцев до локтей.

— Маш…

— Не сейчас, — девушка устало покачала головой.

Тогда я прислушался к себе. Из носа текло, вытер лицо рукавом, размазывая кровь. Пальцы застыли и не хотели сжиматься. Я потянулся к источнику.

Пуст. Сух полностью, и наполнения не было. Ни капли за минуту и за две.

После Петра шло не так: источник тогда опустел и стал наливаться в ту же ночь, медленно, но наливаться.

Ладно. Потом разберусь.

Захар положил Саньку на бок, того сейчас сильно знобило. Снежный попытался напоить племянника, но из этого ничего не вышло. Тогда он сел рядом, воткнул лом в пол и положил ладонь мальчишке на грудь.

Так и сидел.

Санька открыл глаза, посмотрел в потолок, потом на свою руку, потом на Захара.

— Дядя Захар, это ты?

Захар кивнул.

По битому камню зашуршали шаги.

Из-за опоры вышел парень в форменной тужурке с зелёным кантом, тощий, без ремня. Он остановился и увидел всё сразу: воду на плитах, сидящую Анну, Марию с руками перед собой, кровь у меня на лице и парня на камне.

Контур над ним не горел.

Ванька шагнул вперёд и опустился на колено рядом со мной.

— У вас сосуд лопнул, — сказал он, и голос сорвался только на втором слове. — Голову не запрокидывайте, хуже будет. Дайте, я остановлю.

Курсант сжал мне переносицу двумя пальцами, и от них пошло тепло. Слабое, кривое, первокурсник есть первокурсник.

Но руки делали.

Я смотрел на него снизу вверх и думал совсем не о крови. Он стоял на своих ногах, чистый, без метки.

— Ваня, — сказал я. — Как ты сюда попал?

Он поднял на меня глаза.

— И кто тебя освободил?

— Инквизитор, — сказал Ванька, не отпуская мою переносицу.

— Какой инквизитор?

— Ну… высокий, — Ванька задумался, — в плаще, с длинной винтовкой за спиной. Молчаливый такой.

Гуров.

— Он меня вторым освободил. Я видел, как он после меня взялся ещё за троих.

— Сколько это заняло?

— Минуты три. Может, меньше на каждого, — Ванька убрал пальцы и обтёр их о штаны. — Он пятерых освободил, а потом сел на пол и сидит. Устал, наверное.

Три минуты. Я посмотрел на уставшую Машу, на Анну у опоры, на Саньку под ладонью Захара.

— А сюда ты как попал?

— Так он и сказал, где вы. Ещё дал с профессором по рации поговорить. Тот патрулирует округу на какой-то большой твари. Ну мне скучно стало. Послушал: в пирамиде ни шума, ни драки. Ну и пошёл потихоньку.

— Вань, вы пропали вшестером. Не знаешь, где остальные?

— Не-а, — парень замотал головой. — Со мной наверху были Женька и Егор, я их видел. А тех троих увели сразу, в первую же ночь. Нас разделили.

— Понятно.

Я поднялся, придержавшись за опору, и пошёл к выходу из пирамиды.

Гуров махнул мне рукой, всё так же сидя на камне. Рядом с двумя лежаками стояли Ершов, Лапин и Свиридов. Работали, изгоняли попаданцев из тел реципиентов.

— Аркадий Платонович в большой⁈ — крикнул я.

— Ага, вместе с Димкой, — отозвался Ершов.

Я зашёл в большую пирамиду через центральный вход. В первом зале работали грубо, это читалось с порога. Гильзы, кровь на стене у выступа, восемь тел на полу, где их достали. Обычная работа, всё понятно без объяснений.

Второй зал выглядел иначе.

Двое в бурых балахонах сидели у дальней стены плечом к плечу. Сидели спинами к кладке, руки на коленях ладонями вверх, головы набок. Ни одной раны. У левого в кулаке остался посох, и пальцы он так и не разжал.

Красный лежал в трёх шагах, на боку, поджав ноги, и под ним ничего не натекло.

Ни один не упал лицом вниз.

Я завернул красному рукав до локтя.

Три щупальца. Кожа почернела, словно прожгли изнутри. А ведь этот не был попаданцем, жил в нашем мире, но всё равно решил примкнуть к секте. Но зачем?

У бурых повреждения были такие же. Видать, Соколов хорошо их продавил, что даже пискнуть не успели.

Я потянулся просканировать зал и не смог.

Ничего. Ни щупа, ни скана, ни даже того слабого, чем находят притаившихся в тени. Стою и смотрю, как обычный человек, и знаю ровно то, что вижу. Неудобно, как выйти из дому без часов и весь день дёргать пустое запястье.

Соколов стоял боком и что-то заинтересованно листал. Плащ застёгнут, дышит ровно, и на лице то, чего я за ним ни разу не замечал. Это было даже не торжество, а скорее удовлетворённость проделанной работой.

— Живой? — спросил он, заметив меня.

— Пустой.

— Пройдёт.

В руках у Соколова было несколько тетрадей. Прежде чем он закрыл ту, что держал, я успел прочитать: «Лекция 25. Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

— Аркадий Платонович, что это?

Соколов глянул на тетрадки, словно забыл, что они у него в руках, и сунул под плащ.

— Улики, — сказал он, — в ордене разберёмся.

Волков вышел из первого зала с парой ботинок в руке.

— Игорь, глянь. Может, подойдёт.

Сорок седьмой. При моём сорок четвёртом. Одиннадцать тел в соседнем зале, и одни большие ботинки, и те как лыжи. Я их всё-таки надел, затянул шнурки и пошёл, шаркая.

Метки стояли только на первых пятерых, и с ними работали иначе: изгоняли, подкармливая печать. Но поставили их вчера, срастись с телом не успели, и уходило на такого по три минуты, а не по два часа. С остальными обошлось простым изгнанием.

Через час закончили со всеми и начали погрузку.

Грузовик стоял внизу, у самого спуска.

Как Гена загнал его туда по мягкому песку, я не понял. Захар утрамбовал бы дорогу за минуту, но Гена не просил, а просто заехал. Он откинул задний борт, подставив пару ящиков, чтобы людям было легче залезть.

Я подошёл. Он выпрямился и посмотрел мимо меня, на спуск, потом левее, потом ещё раз на спуск.

— А где Анатолий?

Свиридов взялся за борт и стал закреплять цепь. Ершов поправил сумку. Лапин отвернулся.

Я вздохнул и покачал головой. Внизу дважды рвануло магическими гранатами, свод сложился, и доставать оттуда уже нечего. Маг распада, что тут скажешь.

— Морозов просил тебе передать, что победил страх.

Гена застыл, а потом правый уголок рта чуть приподнялся. Он хмыкнул.

— Вот же гад.

Про огненного Анатолий просил отдельно. Только уже меня, и ключи лежали в кармане. Я полез туда и вытащил амулет на цепочке.

— Держи. Надень.

— Чего? — он поднял глаза. — Игорь, какой ещё к чёрту амулет? Сейчас-то зачем?

— Надень, я говорю.

Гена не пошевелился, и я сам накинул ему цепочку через голову и заправил под воротник. Хлопнул по плечу и отвернулся к спуску.

Оттуда шли люди. Соколов впереди, за ним Волков и Ершов, следом растянувшейся цепочкой те, кого сняли с лежаков последними. Шли сами, кто-то под руку с соседом. Тех четверых с метками тоже расковали и вывели. Женщине и мужчине головы замотали чьими-то рубахами и вели обоих под локти.