Сзади затарахтело. Меня догоняла странная машина, не грузовик даже, а самоходная платформа, голая рама на колёсах, руль да сиденье, мотор под настилом. Всю её заставили мешками, и ехала она чуть быстрее меня.

— К мастеру нашему⁈ К мотоциклетному⁈ — парень лет двадцати кивнул на мои сумки, перекрикивая собственный мотор. — Садитесь, по дороге!

Я закинул сумки на мешки и сел сверху.

Навстречу, вжав голову в плечи, пронёсся мальчишка на велосипеде, с полотняной сумкой через плечо. Платформа ему посигналила, он не обернулся.

Месяц назад я проехал бы весь этот город за двадцать минут, от вокзала до последнего забора. Теперь трясусь на чужих мешках и жалею о том, что отказался от такси.

— Вам туда, — парень притормозил у поворота, — где ворота.

Ворота подходили под описание слово в слово: на левой створке синей краской выведен мотоцикл, в профиль, с непропорционально большим передним колесом. Рисовал явно не художник, но человек знающий: спицы, вилка, глушитель — всё на своих местах.

Дальше и вправду шёл пустырь. Полоса битого кирпича, потом лопухи по самый пояс, а перед ними приземистое строение под шифером, с высокими воротами. Во дворе стояли четыре мотоцикла с высокой посадкой, на широкой резине. У самого входа, под навесом и отдельно от всех, стоял низкий мотоцикл. Рама заокеанская, посадка низкая, двигатель двойкой, цилиндры разведены углом наружу, прямо под ветер. По баку пущен языками рисунок огня. Для колоний, где полгода жара, лучше не придумаешь: остывает за счёт воздуха и водянки не просит.

Ни собаки, ни сторожа. Двери гаража стояли настежь.

Скан я держал с самого вокзала, вполсилы, по привычке, как держат руку на поручне в трамвае.

За полсотни метров до дверей он упёрся в два контура.

Фиолетовые. Ровные, полные, без единого разрыва. Ни защиты, ни маскировки, ни попытки притушить. Так не ходят те, кто прячется. Так ходят у себя дома.

Я поставил сумки на землю и переложил дробовик в чехле в левую руку.

Двое. И ни один не прячется.

По Анне я знал, что фиолетовый контур ещё не означает вора в чужом теле. Знание это удобным так и не сделалось. Оно означало только одно: кто передо мной, придётся решать самому, без устава.

Я поднял сумки и пошёл к дверям. Из мастерской почему-то тянуло не только привычным маслом и бензином, но и, совершенно не к месту, свежей сдобой и мятой.

Мастерская оказалась просторной. Верстак во всю длину, над ним инструмент. На верстаке лежал разобранный двигатель, поршни в ряд, кольца стопкой на чистой тряпице, крепёж по банкам, на каждой бумажка с номером. Тут же, прижатая гайкой, бумага со столбиком цифр. В дальнем углу бормотал приёмник, обещая завтра ветер с северо-запада.

В другом углу стоял столик с диванчиком и двумя протёртыми креслами. В левом кресле, свернувшись клубком, спал рыжий кот.

Двое стариков склонились над двигателем и меня не заметили, потому что громко спорили.

— … говорю тебе, паронит сюда не пойдёт, поведёт его. Медь клади.

— Медь может не выдержать.

— Выдержит. А паронит свой прибереги для тех, кого не жалко.

Оба мужчины стояли в брезентовых фартуках. Тот, что пониже и покрепче, держал в руках прокладку и смотрел на неё с отвращением. Второй, повыше и суше, с очками, сдвинутыми на лоб, стоял вполоборота, и я готов был поспорить, что дверь и окно он держал в поле зрения.

— Гена, у тебя гости, — сказал он, не оборачиваясь. — И, кажется, по мою душу.

Он тут же обернулся. Взгляд прошёл по мне сверху вниз и обратно за пару секунд, и я успел прочитать маршрут: руки, чехол, разворот плеч, пространство за моей спиной. Так смотрят оперативники, даже если уже десять лет как на пенсии.

— Здравствуйте. Воронов, насколько я понимаю, — продолжил длинный в очках. — Проходите, не топчитесь на пороге.

И указал на столик с креслами.

Имени своего я в этом городе не называл никому.

— Вы ведь с бронепоезда.

Я теперь не сомневался ни капли, что передо мной Морозов.

— Мне сказали: сошёл инквизитор, вагоны вскрыты, весь порт гудит.

— Кто сказал?

Он только качнул головой в сторону города. Я вспомнил велосипед, пронёсшийся навстречу платформе, и полотняную сумку через плечо.

— Мальчишка.

— Шустрый малый, — согласился Морозов. — Копейку зарабатывает честно.

Он вытер руки ветошью, подошёл и протянул ладонь.

— Морозов. Анатолий Георгиевич.

Рука оказалась сухой, твёрдой, и жал он не по-стариковски сильно.

— А это Геннадий Иванович Моисеев. Здешний бог по железу и великий страдалец.

— Ты бы, кэп, помолчал, — отозвался Моисеев, не выпуская прокладку. — Здорово. Руку не подаю, грязная. Садись, вон, на диван.

Я поставил сумки у входа, прошёл к столу и сел, прислонив чехол к стене, револьвер из-под плаща не достал.

И только усевшись понял, что даже не подумал об этом.

Раньше я вошёл бы сюда иначе. Ай… Не важно.

— Чай будете? — Морозов уселся в кресле напротив и потянулся к чайнику на плитке. — Как раз закипел. У нас с мятой. Вы с мятой пьёте?

— Пью.

Моисеев тем временем закончил с прокладкой, мыл руки в рукомойнике в углу, долго и всерьёз, с щёткой, снял фартук и повесил на гвоздь. Подошёл и протянул руку.

— Вот теперь здорово.

Хватка такая, что ключи, наверное, гнулись сами, из уважения.

Геннадий Иванович подошёл к своему креслу, и кот тут же лениво открыл один глаз, оценил обстановку и фыркнул.

— Так, брысь. Моё.

Кот поднялся, потянулся всем телом, переступил на подлокотник, а оттуда перетёк на подголовник кресла и улёгся там, свесив хвост хозяину за ворот. С этой позиции он и наблюдал за нами.

Морозов достал из-под стола третью кружку, поставил её передо мной и снял полотенце с середины стола. Под ним оказались пироги: один большой, второй поменьше, с решёткой из теста, и яблоком с корицей пахло от второго.

— Клавдия моя пекла, — сказал Моисеев. — Этот рыбный, тот с яблоком. Берите, не смотрите, что мы тут мазутные. Пирогов это не касается.

— Вы с сахаром? — Морозов пододвинул вазочку, где лежали кубики, чуть тронутые тёмным по граням.

— Без.

— И правильно, — Моисеев взял кусок пальцами и закинул в рот. — Он у нас с маслицем.

Рыбник оказался таким, что я съел кусок раньше, чем вспомнил, что с утра не ел вовсе. Чай крепкий, мятный, и загадка запаха разрешилась целиком.

— Что там у вас на дороге приключилось? — спросил Моисеев. — Говорят, миграция, какая-то большая в этот раз?

— Миграция полосой километров в семь, поперёк путей. Двенадцать минут шли сквозь.

— Ох ты! — он покачал головой. — А в прошлом году и километра не было. Значит, и правда серьёзная. А кто ж из монстров умудрился вагоны-то вскрыть?

— Коллембола на равнине.

Моисеев тихо присвистнул, а Морозов поставил кружку.

— Много погибших? — спросил он.

— Ни одного. Раненых восемнадцать, тяжёлый один, водник, ноги. Ехал вагон медиков с профессором, и это всех спасло.

— Полунин что ли? — Морозов кивнул сам себе. — Значит, всё же решил ещё один курс выучить. Хороший лекарь, да и зоокинетик сильный. Вот только упёртый чересчур, его уже пять лет на кафедру столичного университета сманивают, а он ни в какую.

Я рассказал про то, что произошло в пути, но про воздействие на зверя умолчал. Старики слушали внимательно, не перебивали.

— А ко мне-то зачем? — Моисеев отставил кружку. — Ты же не про тварей рассказывать шёл.

— Посоветовали. Юра, аспирант Полунина. Сказал, руки золотые.

— Юрка? — Моисеев хмыкнул. — Знаю Юрку. «Планету-Спорт» ему перебирал под здешние грунты: подвеску поднимал, звезду менял. Ездит?

Я пожал плечами.

— Ну, раз прислал, значит, ездит, — сам себе ответил мужчина. — Так, а что у тебя стряслось?

— «Урал». Помяло слегка.

— А если подробнее?

— Раму повело, двигатель в лом. Отправил домой, восстановлю, когда вернусь в столицу. А пока думаю, на чём ездить. В колониях без колёс нельзя.