— Это ты верно думаешь, — согласился Моисеев. — А путь куда держишь?

— Сейчас в «Братск», а дальше, куда служба уведёт.

Старики переглянулись, коротко, на полсекунды, и никто из них ничего не сказал.

— Песок, значит, — Моисеев отхлебнул. — Вон, во дворе видел? Четыре штуки для песка собираю. Посадка выше, фильтры двойные. Заказ на прииски. Сам повезу.

— Ты не скромничай, — Морозов подлил себе чаю. — Скажи как есть: что лучше тебя пустынные машины в колониях не делает никто. Люди со всех колоний за пустынниками к тебе едут.

— Ну едут, — не стал спорить Моисеев.

— А ещё он их сам и повезёт. Завтра утром, с первым караваном. Каждый год так: соберёт, погрузит и уедет доводить на месте. Он это называет «съездить на дачу».

— А что? — Моисеев пожал плечами. — Чем не дача?

— Дача, Гена, это когда жена с тобой едет. А ты в «Братск» ездишь потому, что Клавдия Петровна тебя туда отпускает, а в пивную на углу — нет.

— Так в пивной я до девяти!

— Полгода назад ты так «до девяти» досидел, что она тебя в одиннадцать под фонарём встречала. С зонтом, — Морозов повернулся ко мне для пояснения: — Зонт был не от дождя.

— Кэп, — сказал Моисеев, — я тогда движок продал.

— Ты тогда движок пропил.

— Продал. А потом пропил. Это, между прочим, две разные операции.

Я допил чай, и мне налили ещё, не спросив.

— А у порога чей? Под навесом.

— Мой, — сказал Морозов. — И сразу, чтобы закрыть тему: не продам.

— Я не покупаю.

— Все так говорят, — он усмехнулся. — А потом торгуются.

Я вспомнил длинную вилку, высокий руль и рисунок огня на баке.

— Гена его под эту колонию перебирал. Дважды.

— Трижды, — уточнил Моисеев.

Дальше разговор покатился сам, как катится он у троих, севших когда-то на мотоцикл. Про новые «Ижи» и про то, что рама у них мягкая. Про каучук, дорожающий третий год подряд. Про грунтовки, где подвеска живёт два сезона, и про резину, которой вечно нет. Моисеев рисовал пальцем на столе профиль протектора, кот следил за пальцем с подголовника, и я не заметил, как съел половину рыбного пирога.

А потом Морозов спросил, ни к чему не подводя:

— В Гатчине кто теперь?

— Известно кто. Софья Михайловна.

— Это понятно, она вечная. Я про заместителя.

— Филипенко.

— Ишь ты! — Морозов покачал головой. — При мне начальником отдела ходил, с папкой под мышкой.

— Папка при нём.

— А Соколов?

— Главный менталист.

— Ну, этому сам бог велел. А мальчишка тот, из технического… Как его? Киселёв!

— В управлении. Халаты прожигает по штуке в день.

Морозов с удовлетворением улыбнулся, откинувшись в кресле.

Я поставил кружку.

— Позывные. Ими ведь вы занимались. Почему вы?

— Понятия не имею, — Морозов пожал плечами. — Пришёл я в орден поздно, сорока лет, из другого ведомства. Дал позывной одному, дал второму, а дальше сами пошли, дай да дай. Так и повелось.

— Киселёв над своим всё голову ломает.

— Пусть ломает, — Морозов отпил. — Я ему один раз объяснил, он не понял. Стало быть, объяснение верное.

Кот спрыгнул с подголовника и быстрым шагом прошёлся к раскрытым воротам, поглядел по сторонам. Потом подошёл к моим дорожным сумкам, понюхал и уже неспешно вернулся к креслу.

— А Григорьев? — вдруг спросил Морозов. — Пётр Христофорович. Как он?

— Жив. На пенсии.

— Слышал, он в наших краях объявлялся, но почему-то в гости так и не заехал.

Я поставил кружку. Про наставника я здесь не говорил ни слова.

— Он выходил на вас?

— Выходил, — Морозов прятаться не стал. — Справки наводил. Какие, не скажу, справки не мои. Захочет — сам расскажет.

Вот так. Дед работает. А докладывает через раз.

— А у него какой позывной был?

— У Петра Христофоровича? — Морозов даже не задумался. — Мухомор.

Я подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Почему?

— А ты видел его, когда он на кого-нибудь сердится?

Видел. И не раз. Объяснение звучало исчерпывающе и не объясняло ровным счётом ничего. Как и всё у этого человека: гладко сверху, пусто внутри, и поди пойми, что там лежит на самом деле.

Я сидел, держал тёплую кружку, а взгляд то и дело цеплялся за два ровных фиолетовых контура. Ни одной попытки притушить. И разговоры ни о чём.

Морозов снял очки со лба, посадил на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла, длинно, как смотрят резьбу на просвет, сорвана или держит. Потом вернул очки на лоб.

— Гена.

Моисеев молча стряхнул полотенцем крошки с тарелки, где лежали пироги. Кот запрыгнул на подголовник и перестал жмуриться.

— Ты ведь нас видишь, парень, — вдруг сказал Морозов. — Обоих. От самых ворот увидел и весь чай сидишь и решаешь, что теперь с этим делать. Оружие не достал, и на том спасибо. Вопросов не задал, за это отдельное. Дальше я сам, чтобы ты не мучился.

Он отставил кружку и спокойно сказал:

— Мы не из этого мира.

— Знаю, — сказал я.

Морозов кивнул. Похоже, другого ответа он и не ждал.

— Значит, худшее позади, — он поднялся и снял с гвоздя пиджак. — Только не здесь.

— А где?

— На углу. Разговор длинный, а к длинным разговорам у меня положено пиво.

Моисеев отставил кружку недопитого чая с видом человека, дождавшегося своего часа.

— Кэп, у нас завтра погрузка утром.

— В шесть. Потому и на угол, а не площадь.

— Я это к тому, что до девяти меня Клавдия Петровна отпускает, — Гена уже развязывал тесёмки фартука. — А сейчас пятый час. Целый вечер казённого времени, и всё по уговору.

— По уговору ты один ходишь. С гостем — это уже приём.

— Вот и я говорю: приём. За приём не спрашивают.

Как-то само получилось, что, не сговариваясь, мы решили продолжить разговор уже не в мастерской.

Гена накрыл двигатель холстиной. Морозов выключил приёмник. Кот вышел из ворот первым, сел на бочку под навесом и остался на хозяйстве за старшего. Сумки и чехол я оставил в мастерской за верстаком, сверху лёг плащ, и понял я это уже на пустыре, когда возвращаться не имело смысла. Вдоль забора, мимо кранов и сухого дока, потом набережная с её мазутом и рыбой, потом угол, и вот перед нами уже стоят три кружки, а половой уносит поднос.

Вывеска обещала пенное и больше ничего. Внутри дым стоял слоями, кабак оказался большим, столов на сорок. Грузчики, матросы, конторские в нарукавниках. Гомон стоял такой, что выловить в нём слово с соседнего стола было просто невозможно.

Моисеева тут знали. По дороге он свернул к столу у бочек, где сидели четверо здоровенных мужиков.

— В полшестого, — донеслось до меня. — Все четверо. В шесть уже погрузка. И Сеньку не бери, он мне в прошлый раз ящик уронил.

— Будем, Иваныч.

Мужчина вернулся и развалился на лавке так, что стало ясно: его рабочий день закончился.

Рыбу принесли жареную, мелкую, горкой на общем блюде. Я снял пробу, понравилась, и буквально за минуту приговорил первую треть, запивая пенным. Хмелеть маг жизни может только с собственного разрешения, а разрешения я себе не давал.

Два ровных фиолетовых контура сидели напротив меня и тоже ели жареную рыбу.

— У меня один вопрос, — сказал я, когда половой отошёл. — Остальное потом. Что стало с хозяевами тел?

Морозов не удивился. Похоже, он ждал этого.

— Гена, начинай. У тебя короче.

— У меня короче, — согласился Моисеев и вытер жирные пальцы о хлеб. — Красный тиф. Он в тот год полгорода выкосил. Барак при заводе, в огненном секторе миров, тридцать душ в два ряда. Хозяин мой помер под утро, при фельдшере, а я, выходит, в ту же минуту на его место и заехал. Очнулся уже в холодной, среди готовых.

Он произнёс это так, будто рассказывал, как менял прокладку.

— Сторож поглядел на меня и убежал за лекарем. Тот побрызгал, записали чудом. Неделю я не помнил ни имени, ни родни, да при красном тифе и не такое отшибает. Отлежался и пошёл работать. Телу двадцать два года, руки на месте, парень, конечно, оказался весь в долгах, но я выплыл. И что самое обидное, ведь ни капли магии: источника у хозяина не оказалось вовсе. Я сперва горевал, а после понял: повезло. По безмагическим ни реестра, ни надзора. Живи да работай.