— Вот туда я и хочу съездить.

— Тогда, раз уж вы всё равно едете в ту сторону, — Пономаренко достал из папки знакомый лист, и я почувствовал, как у меня задёргалось веко, — вам будет крайне удобно провести выездную аттестацию в «Ухинске». Колония важнейшая, там каучук, лекарственные травы, всё имперское зельеварение…

— Евгений Анатольевич, вы давно открывали карту? «Ухинск» — это крюк через «Серов» и «Михайловку». А мой маршрут «Павловск» — «Ярцево» — «Новоархангельск» — «Братск». Мне что, всю империю объехать ради ваших аттестаций?

Он тяжело вздохнул и убрал лист с видом человека, сделавшего всё возможное.

Дверь открылась, вошёл Филипенко.

— Договорились?

— Договорились, — Пономаренко поднялся. — Я остаюсь здесь и работаю с бумагами. Думаю, через неделю у меня уже будут фамилии напавших.

— А Воронов?

— А магистр Воронов, — в голосе нового напарника прорезалось что-то похожее на удовольствие, — уезжает и работает наживкой.

— Продолжу искать вербовщиков секты, — сказал я. — Есть основания полагать, что один из таких узлов вербовки находится в «Братске». Проверю на месте.

— Обязательно сообщите! — тут же вмешался Пономаренко. — Я тут же сформирую группу и направлю её к вам. Игорь Юрьевич, вы склонны действовать в одиночку, и заканчивается это обычно…

Он замолк под тяжёлым взглядом грандмастера. Потом Филипенко посмотрел на меня.

— Черкасову с собой?

— Нет. Она остаётся охранять объекты.

Старик кивнул, и по этому кивку я понял, что объяснять ничего не нужно.

Остаток дня ушёл на сборы. В техническом отделе я получил два десятка антимагических патронов с алой насечкой и ещё сотню разрывных. Сдал второй револьвер, убедив заменить его на дробовик.

В итоге из управления я вышел в десятом часу вечера через главный вход. В вестибюле прибавилось народу, и дежурных за стойкой опять сидело двое. Здание возвращалось к обычной жизни.

Город тоже. По пути в гостиницу я не встретил ни одного поста полиции и военных. Розыск свернули, и Новогородск даже не заметил, что его отпустили.

Я шёл и додумывал утреннюю мысль до конца.

Теперь наживкой был я. Вопрос: кто клюнет первым — секта, для которой я как кость в горле, или свои, в плащах, которым я мешал непонятно чем?

Рыба была не одна. И не факт, что удочка одна.

Уезжать следовало заметно.

В гостиницу я вернулся в одиннадцатом часу. Портье сидел за стойкой над разлинованной книгой и, увидев меня, отложил ручку.

— Завтра уезжаю, — сказал я. — Закажите билет на утренний шестичасовой. До «Ярцево», станция Кипень.

— Сей момент, — он потянулся к телефонной трубке и замер. — На бронепоезд собираетесь?

Я нехотя кивнул. А портье довольный, что угадал, продолжил как ни в чём не бывало.

— Это правильно, что до Кипени едете, так лучше всего, там составы формируют, да и есть где перекусить, в отличии от крепости по ту сторону телепорта. А вы до Балтийска или по службе куда-то дальше?

— Дальше.

— О-о-о, — уважительно протянул он. — Номер, стало быть, сдаёте?

— Номер оставьте за мной, — я выложил на стойку деньги. — Здесь за месяц вперёд.

— За месяц? — портье поглядел на купюры. — А едете-то надолго?

— Может, на три дня. Может, на неделю. Как пойдёт.

— Понял-с.

— И ещё. Будут звонить — запишите всё слово в слово. Я прочитаю как приеду.

— Всё исполню, не извольте беспокоиться.

Я поднялся к себе и лёг, довольный проделанным. Заказ билета на моё имя, из гостиницы, по телефону — это портье, кассир, телефонная барышня и вся вечерняя смена вокзала. Кто станет смотреть, увидит такое без лупы. Да и уж больно словоохотливый сегодня дежурный у стойки, может, всё же клюнет.

В пять я был на ногах. Побрился, собрался, перекинул через плечо две кожаных седельных сумки с креплениями под багажник «Урала». Тяжёлые, не по-дорожному неудобные, зато не одно падение выдержали. Надо было, конечно, ещё вчера купить простые, брезентовые. Хотя кого я обманываю? Привык к этим.

До вокзала дошёл пешком, город просыпался. Билет портье взял через орденскую квоту, и купе мне досталось целиком — двухместное, с умывальником, в голове состава. Повесил плащ на крючок, сумки убрал наверх, чехол с дробовиком поставил под окном, вдоль стенки, под руку. Поезд тронулся ровно в шесть, как раз тогда, когда над крышей вокзала появилось солнце. Я задёрнул занавеску наполовину, так, чтобы в части стекла отражалась дверь купе вместе с ручкой.

Шестичасовой я выбрал не из любви к ранним подъёмам. К полудню поезд должен был пройти границу «Павловска».

В дверь постучали. Проводница, совсем ещё молоденькая, в форме с иголочки, внесла стакан в подстаканнике так осторожно, будто в нём не чай, а нитроглицерин.

— Чай, как заказывали… Сахар положить?

— Без сахара.

— Ну хоть пряник возьмите, — она положила угощение на блюдце, покосилась на мой плащ на крючке и стушевалась окончательно. — Ещё что-нибудь?

— Васильки в купе — ваша забота?

Она моргнула.

— Моя… А что, убрать?

— Оставьте, — я невольно улыбнулся, — впервые вижу, чтобы в вагоне цветы стояли. Первый рейс?

— Не первый! — она даже выпрямилась. — Я два месяца стажировалась. Просто одной вагон в первый раз доверили.

— Оно и видно, что не зря доверили. И не смущайтесь вы так. Всё у вас хорошо получается.

Она вспыхнула, кивнула и вышла, притворив дверь вдвое тише, чем требовалось.

Я отпил чаю и достал тетрадь.

Она пролежала в сумке со среднего форта «Ухинска», с той душной комнаты, где на полу остывал менталист с ладонью у виска. Клеёнчатая обложка, углы обтрёпаны до картона, поля в две клетки. Тогда я пролистал её на бегу и записал в выводы одно: полный гатчинский курс, ученик усердный.

Тогда я торопился, а сейчас было самое время изучить тетрадь. До границы «Павловска» шесть часов, до вокзала ещё три. Теперь торопиться некуда.

Начал я с первой страницы и пошёл подряд.

Лекция первая — «Канал, источник, якорь», Безобразов Г. Н.

Пятая — «Верхний слой: что там лежит и почему».

Восьмая — таблица плотностей, которую у нас на потоке перерисовывали друг у друга неделю.

Пятнадцатая — про щиты и скрытый канал. Я читал и узнавал не столько формулировки, сколько места, где лектор ускорялся: там у Берёзова начинались сокращения, буквы валились вправо, а на полях появлялась дописка другим стержнем, сделанная уже вечером, по памяти. Мои собственные тетради в нижнем ящике комода на Фонтанке выглядят примерно так же.

На одном потоке мы, впрочем, не сидели. Судя по возрасту, Берёзов выпустился на несколько лет раньше. Когда я был ещё на младших курсах, его выпуск уже разъехался по назначениям. Аудитория та же, лектор тот же, годы разные.

Двадцатая — «Работа с несовершеннолетним свидетелем». На ней общий курс кончается.

Но тетрадь не кончилась.

Двадцать первая — «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого», экстраординарный курс. Лектор — Никодимов А. С. Про экстраординарный я знал то, что знали все: лекции сверх программы, для троих лучших с потока, не больше. Берёзов в свою тройку попал. В мои годы Никодимов уже не читал.

Двадцать вторая — «Чтение без касания».

Двадцать третья — «Стирание: предел дозволенного и техника затягивания».

Двадцать четвёртая — «Шов. Отчего он виден и как его не оставить».

Четыре лекции, о которых я слышал мельком, а вот дальше начиналось интересное.

Перевернул страницу.

Двадцать пятая — «Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

Двадцать шестая — «Поводок. Удержание группы от трёх человек».

Двадцать седьмая — «Голос и жест: как чужая память достраивает недостающее».

Двадцать восьмая — «Заглаживание. Работа по следу».

Двадцать девятая — номер стоит, названия нет. Дальше до конца тетради чисто. Не дописана.

Я закрыл тетрадь, отодвинул дверь и выглянул в коридор. У дальнего окна, ближе к тамбуру, стояли двое военных с одинаковыми сумками и громко обсуждали чьё-то назначение. Я прошёлся сканом по вагону: те же ауры, что при посадке, ни одной новой. Задвинул дверь и сел обратно.