Ушинский.

Он учил нас всех: меня, братьев, сестру. Науки, счёт, история — общий курс, как в любой приличной гимназии. Только в гимназии не преподаёт лучший в империи знаток мёртвых письмён. Тринадцать лет я считал его наследством, вроде дома и долгов. А он жил у нас, потому что работал с отцом над древними загадками.

Ушинский пропал первым. Отец поднял на ноги полицию и жандармов, слал телеграммы в столицу, за месяц поднял вверх дном весь Сахалин. А потом мою семью убили, и имение сгорело со всеми, кто носил фамилию Воронов. Кроме меня.

Месяц. Всё уложилось в месяц.

— Ты бледный, — заметил Моисеев.

— Пиво крепкое.

— Пиво тут вода водой, — сказал Гена, но настаивать не стал.

Морозов протёр очки и надел их на лоб.

— Один вопрос я тебе всё же задам. Про дар твой наставник Пётр сказал, а вот откуда он у тебя, не сообщил. Такого зрения в ордене нет и не бывало. Откуда?

— Само.

Он подождал. Я не добавил ничего.

— Ну, само так само.

Продолжать по делу не стали. Разговор ушёл сам, как уходит вода в песок: Гена вспомнил, что утром под погрузку идут четыре машины и ящики запчастей, а он всё ещё сидит. А там, слово за слово, и они поняли, что нам по пути.

— Ты, к слову, в «Братск» как добираться собрался? — спросил Моисеев.

— Послезавтрашним пассажирским. На завтра мест не было.

— Так, — он поставил кружку. — Кэп, ты слышал? Он послезавтрашним собрался.

— Слышал.

— Не стоит послезавтрашним, — Гена повернулся ко мне. — У нас на «Печоре» палубный груз и две каюты. Фрахтователь я: кого впишу, тот и едет. Впишу тебя на завтра. Ты остановился-то где?

— Пока нигде.

— Во! И не траться на гостиницу. Посидим ещё, а к полшестому прямо на причал. В каюте отоспишься, до «Братска» часов восемь идти.

Вот так. Не просил, а в итоге окажусь на месте раньше, чем планировал.

— Уговор, — я пожал протянутую через стол руку и снова пожалел свои пальцы.

— А вы зачем идёте? — спросил я бывшего инквизитора.

— За компанию. Он машины везёт, я себя, — Морозов пожал плечами. — Ну и нравится мне там. Дороги пустые, простор такой, что глазам больно. И по тварям пострелять можно. Где ещё старику дадут?

— Мотоцикл берёте?

— Всегда беру.

Из пивной мы ушли в пятом часу, когда половой уже составлял лавки на столы, и в гостиницу я так и не попал.

К пятому причалу пришли вместе с рассветом. «Печора» стояла у стенки, чёрная, с ржавыми потёками у клюзов, кран над ней уже шевелился. Грузчики явились все четверо, на самоходной платформе, что меня подвозила до мастерской Моисеева, на ней были сложены ящики с запчастями, инструмент и мотоциклы.

Первыми у крана стояли мы. Потом подкатили две подводы с тюками, при них конторский в чистом сюртуке, и конторский этот, оглядев причал, направился прямиком к крановщику.

— Груз торгового дома Севрюгиных пойдёт первым. Распоряжение конторы.

— Это с каких пирогов? — Гена побагровел. — Мы с пяти утра тут!

— С таких, что вам, сударь, всё равно ждать погрузки, а у меня дела горят.

— У него дела! Так приходил бы раньше и занимал очередь.

Крановщик сверху разглядывал обоих с полным равнодушием, ему платили за подъём, а не за очередь.

Я подошёл и встал рядом.

— Груз пойдёт в порядке прихода, — сказал я конторскому. — Эти люди пришли первыми.

— А вы кто таков будете?

— А это, во-вторых, мой багаж.

Я достал из бумажника литеру. Плотный лист, гербовая печать, две подписи, и всё содержание — в одной строке про содействие и беспрепятственный провоз. Конторский прочитал, посмотрел на меня, потом наконец обратил внимание на инквизиторский плащ, что лежал на ящиках, сглотнул. Сложил лист и вернул его мне двумя руками.

— Прошу простить. Порядок прихода так порядок прихода.

— Мне-то что, — сказал сверху крановщик. — Чей крюк первый, того и грузим. Давай майна.

Первый пустынник поплыл над бортом, и Моисеев провожал его взглядом до самой палубы.

— Восемнадцать лет вожу, — сообщил он, не обращаясь ни к кому. — Восемнадцать лет за всеми в хвосте стою. Первый раз в жизни гружусь как человек, первым.

Мотоцикл Морозова подняли после пустыников, в петлях, и опустили на палубу у надстройки. Хозяин сам обвязал его и сам проверил каждый крепёж, пропустив под раму ещё один конец, поверх матросского.

— Не доверяете?

— Доверяю. Но вязать буду сам.

Клавдия Петровна пришла к семи, когда стрела брала последние ящики. Невысокая, круглая, в платке, с корзиной под полотенцем, а рядом девочка лет десяти тащила вторую корзину обеими руками.

— О, — Гена стянул картуз, — с внучкой пришла.

И пошёл навстречу, на ходу перекрестившись.

— Клаша, мы вчера… это… недолго сидели. Человек приезжий, неудобно же…

Клавдия Петровна поставила корзину на кнехт и откинула полотенце. Пироги сытные и сладкие в дорогу, ещё тёплые, судя по тому, как от них пошёл дух на весь причал.

— В дороге ешь, — сказала она. — И не всухомятку, запивай квасом и молоком, я положила.

— Так я и говорю, мы же по делу…

— Анатолий Георгиевич, второй пирог ваш, вы любите с яблоками, — затем женщина повернулась ко мне и оглядела с ног до головы, как оглядывают недокормленного. — И вам положила, вы же из ордена?

— Спасибо, — я кивнул.

— Худой вы какой-то, жена что ли не кормит.

— Клаша, ну я же объясняю…

— Я слышу, Гена, — сказала она, накрывая корзину полотенцем.

Морозов наблюдал за этим с трапа с большим удовольствием. Потом Клавдия Петровна с внучкой пошли с причала, Гена понёс корзину к сходням, всё ещё что-то объясняя ей вслед, а Морозов остался стоять и смотрел долго, дольше, чем было видно Клавдию и внучку. Семьёй он в этом мире так и не обзавёлся. Спрашивать, почему, я не стал.

На соседнем причале грузился военный транспорт, серый, с высокими бортами, и по его сходням поднималась знакомая колонна в тужурках с зелёными кантами. Полунин шёл последним, заложив руки за спину, на середине трапа остановился, поглядел на нашу палубу и приподнял ладонь. Я поднял руку в ответ. Ванька, разглядев меня с верхней палубы, замахал обеими и получил подзатыльник от старшекурсника.

В восемь караван снялся.

Первым пошёл сторожевик, за ним три грузовых, «Печора» третья, замыкающим ещё один сторожевик. Краны отошли назад, стена с башнями поползла влево, открылся выход из бухты. За молом вода сменила цвет с грязно-зелёного на чёрный, судно повело на волне, и берег начал уходить.

Я стоял у борта и, пока стена не скрылась, по привычке считал.

На палубе, кроме команды, было восемнадцать человек, и все при деле: артельщики с приисков, приказчики, сопровождающие при грузах. Я снимал их одного за другим, лениво, вполсилы, как считают ступени на знакомой лестнице.

Тринадцатый совпал.

Ровный, гладкий, ничем не примечательный рисунок ауры, но он уже лежал у меня в памяти со вчерашнего дня, снятый на платформе под каменным сводом, вместе с полутора сотнями других.

Человек стоял у второго трюма, спиной ко мне, и смотрел на уходящий берег.

Он ехал со мной от самого «Новоархангельска».

Первым делом я прикинул, насколько это вообще вероятно.

Дорога в «Братск» одна: на бронепоезде до Балтийска, дальше морем. Вчера на вокзале, у платформы под каменным сводом, я снял ауры со всех, кто сходил с бронепоезда, а это больше полутора сотен человек. Часть из них останется в городе, а кто-то поедет дальше, в «Братск» или в «Покровск». Так что нет ничего удивительного в том, что один из них оказался со мной на грузовом судне. Караван утренний, гражданских судов всего три. Вот если бы из полутора сотен не совпал ни один рисунок, тогда стоило бы удивляться.

Но проверить всё равно стоит, потому что это моя работа — быть подозрительным.

И начать пришлось не с куртки и не с сапог, а с того, что первым бросилось в глаза. Совпавший контур принадлежал не просто пассажиру. Под ровным гладким фоном находился источник пятого уровня, полный до краёв, как у человека, который бережёт силу и не тратит её понапрасну.