Маг жизни.

Вот в этом-то и беда. Двадцать первая лекция в тетради Берёзова: «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого». Тонкий слой поперёк верхнего, край прижимается к дыханию, чтобы двигаться вместе с грудной клеткой. В поезде я поставил его сам и понял: человек под таким слоем ровный и пустой, как коридор без мебели. Поставить его может только маг жизни, и не ниже пятого уровня.

Маг жизни с ровной аурой. Именно это я и увидел бы, если бы передо мной стоял человек под слоем Никодимова.

И именно это я увидел бы у любого аккуратного лекаря, привыкшего не светиться перед другими магами жизни.

Дальше пошла арифметика. Мне удалось продержаться двадцать минут, потом в затылке начало звенеть, и на это время ты сам себя оглушаешь. Возможно, если практиковаться годами, двадцать минут можно растянуть на часы. Но впереди у нас восемь часов.

Значит, если это слой, его снимают и ставят заново, и между постановками есть перерыв.

Остаётся наблюдать и читать. Если он нанесёт такой слой, то вскроется.

Дар своё сказал, и добавить ему больше нечего. Остаются глаза.

Я перешёл на подветренную сторону надстройки. Отсюда вся палуба и весь второй трюм были как на ладони. Я стоял вполоборота к незнакомцу и наблюдал.

Ему было лет сорок пять. Куртка добротная, в такой комфортно и в жару, и в небольшой мороз. Но вот что странно: ни единой нашивки, по которой можно было бы определить контору или артель. В кармане карандаш и записная книжка. Сумку он поставил не на палубу, а на брезент и, когда судно повело на волне, придерживал её коленом, не глядя, так придерживают вещь только те, кто много путешествует.

Может, сопровождающий при грузе? Вряд ли. Мужчина стоял у тюков Севрюгина во втором трюме, но за грузом не следил, иначе заметил бы, что крайний тюк выскочил из-под крепления и ходит по настилу. А в качку он будет болтаться по всей палубе.

Пассажир без груза — это само по себе редкость на каботажном судне.

И ещё сапоги. Короткие голенища, тусклая серая кожа с мелким, едва различимым чешуйчатым рисунком. Очень дорогая и качественная обувь, идеальный выбор для экстремальных условий. Такие стоят как новенький «Иж» с завода.

— Чего высматриваешь? — Гена подошёл ко мне сзади, дожёвывая пирог.

— Кто такой? У второго трюма, в сером.

— А, этот. Кулагин, из «Точки». Сапожники, торговый дом. Он «Печору» на обратный рейс зафрахтовал, целиком, второй год подряд, я туда с товаром, он обратно.

Я приподнял бровь.

— Купец он. В прошлом году всё хотел с ним в картишки перекинуться на обратном пути, а он ни в какую.

Купец. Я снял его ещё раз, вполсилы, с двадцати шагов. Ничего нового: тот же ровный рисунок без единой зазубрины и тот же полный источник.

Но был и другой способ, и через час я решил его опробовать. Повод для разговора нашёлся сам собой: незакреплённый тюк начал ёрзать и биться о соседние, а мужчина как раз смотрел туда.

— Ваши?

— Не мои, — он встал вполоборота. — Я иду порожняком. У меня фрахт на обратный рейс.

— Кулагин, — сказал я. — Мне про вас Геннадий Иванович рассказывал. Сапоги.

— Сапоги, — согласился мужчина без всякой обиды. — Торговый дом Кулагиных, «Точка». Дед начинал, отец продолжил, я третий.

— И зачем сапожнику в «Братск»? Там песок да военные.

— За ящерами. Пустынные, солончаковые, артельщики их по краю пустыни собирают. Из шкуры такие сапоги получаются, что износа нет, — он посмотрел вниз, на свои. — Вот этим уже четвёртый год.

Значит, не показалось.

— Так вы за шкурами?

— Нет, везу живых. В этом всё дело. Шкуру с ящера нужно снимать с тёплого, в первую четверть часа, и по особой технологии, иначе она задубеет и станет непригодной. Убить его в пустыне и довезти — товар пропадёт. Везу живыми, морем, потом поездом до «Точки», там у нас мастерская, там и режем.

— Живых ящеров через море, а потом ещё через три кольца? Они же в пути весь транспорт разнесут, они же не маленькие, размером с хорошего пони.

— Бывают и с жеребца, — мечтательно вздохнул мужчина. — Но у меня обычно перевозка проходит без происшествий. Я маг жизни. Зоокинез. Артельщики выслеживают и загоняют тварь в ловушку, а я забираю её оттуда и сразу погружаю в сон. Так что они у меня всю дорогу спят в клетках, до самого разделочного стола.

Ответил он без хвастовства, как-то обыденно, как отвечает человек, слышавший этот вопрос уже не один десяток раз.

— Маг жизни, — сказал я, — и в сапожники?

— А куда? — он пожал плечами. — Дар у меня на зверя, а не на людей. Ведь как бывает: источник один, а вырастает из него у каждого своё. Мне почти всё открылось на зверя, а на человека почти ничего. Порез затяну, кость сращу, а дальше начинается такое, где от меня толку меньше, чем от целителя третьего уровня из уездной лечебницы. Пробовал, знаю. В армии я уже отслужил. Так что, вернувшись, сразу взялся за семейное дело.

Говорил он вежливо, полными предложениями, как люди, у которых за плечами не только гимназия и институт, но и хорошее родовое образование.

Всё сходилось: и порожний ход, и фрахт на обратную дорогу, и то, почему маг жизни идёт морем не в лазарет, а к артельщикам. Вот только что-то меня в нём всё равно настораживало. Но что?

Впереди, по левому борту, над самым горизонтом, висела тёмная туча, и из неё вниз, к морю, косо тянулись серые полосы. Там шёл дождь. Ветер дул оттуда, и с моря тянуло холодом. Караван шёл как раз поперёк, а туча ползла нам навстречу.

— Как думаете, — спросил я, — накроет нас или проскочим?

Он посмотрел на тучу, потом на воду, потом на кильватер идущего впереди судна.

— Проскочим. Она ленивая, ветер боковой. Разве что краем заденет.

— А мне кажется, мы окажемся прямо в её центре.

— Спорим на обед на берегу? — вдруг оживился Кулагин.

— Спорим, — я протянул ему руку.

И сказал этой туче, себе под нос:

— Дождик, дождик, перестань, я поеду в Аристань…

Ветер усилился, в борт ударила волна, брызги долетели до палубы, и мужчина шагнул поправить сумку, чтобы та не промокла.

— … богу молиться, Христу поклониться, — договорил Кулагин, не оборачиваясь.

Договорил.

Вчера меня поймали ровно на этом, и я закончил про косого с кузовком прежде, чем сообразил, что происходит. Так и должно быть у местных: поговорку вбивают в голову раньше, чем человек научится завязывать шнурки, и она выходит сама, помимо его воли.

Только между моим «Аристань» и его «Богу молиться» прошёл лишний вздох. А то и два. Может, не расслышал сквозь ветер. Может, был занят багажом. А может, услышал с первого слова и додумал недостающее там, где оно у него не с детства хранится, а записано.

Три объяснения, и все три подходят. Вот это и оказалось хуже всего.

Тогда я ещё раз прошёлся по верхнему слою, легко. Глубже нельзя, маг жизни пятого уровня почувствует давление, и тогда мне придётся объяснять, зачем инквизитор лезет в голову честному сапожнику. Да и не надо глубже. Мне нужно не его прошлое, прошлого я не вижу и никогда не увижу, нет у меня такого дара. Мне нужно знать, о чём он думает сейчас.

А думал он о том, о чём и положено думать в таком путешествии: сколько на этот раз запросят артельщики, хватит ли клеток, справится ли он с монстрами и о доме в «Точке», где его ждут жена и двое сыновей. Всё спокойно, всё по делу.

Так думает человек, у которого есть дорога и товар. И точно так же думает тот, кому эти мысли подложили сверху, чтобы я увидел именно их.

Восемь лет я решал такие вопросы за минуту. Дар, ремесло, в крайнем случае прямой вопрос и щуп в верхний слой. А тут стоял в двух шагах от человека и не мог знать наверняка, правду он говорит или нет.

Пробить я, конечно, мог. Но зачем? И так приметил достаточно, и теперь этого сапожника Кулагина узнал бы в любой толпе со спины.

— Ну, пойду прилягу, пока до колонн не дошли, — сказал я.

— А вы ещё никогда не проходили через портал в водном секторе?