Я знаю про эти наколки, что чем длиннее щупальце и чем их больше, тем выше человек в иерархии секты. Выходит, мастер тут стоял выше кладовщика, а, может, и не только его.

— Заглянем-ка за охрану, — сказал Морозов и перехватил ящик поудобнее. — С той стороны, кажется, короче.

Короче там не выходило никак, но мы пошли. У угла охранного двора нас встретил парень с карабином.

— Сюда нельзя.

— Так мы на приёмку, — Морозов кивнул на ящики с самым честным лицом. — Думали, тут напрямки.

— Нет, вам сюда нельзя. Напрямик будет вот так, — охранник указал рукой на ту дорогу, по которой мы прошли в первый раз.

Мы развернулись, обошли навес с другой стороны, и вот там я увидел то, что охрана сторожила от случайных глаз.

Во дворе, вдоль стены, стояли клетки. Часть собрана, часть лежала стопками. Три стены глухие, четвёртая — решётка, и решётка эта из тёмно-серых матовых прутьев. Арнит.

Маляр с краскопультом красил решётку в чёрный, под простое железо, а короб — зелёным.

И всё сложилось. Купец возит зверьё, зверьё едет в клетках. Клетки идут по накладной тарой. А тара набрана из прутьев, каждый стоит как новый грузовик, и сдавать её положено казне по казённой цене.

В центральную колонию, значит, а потом решётку снимут и выгодно продадут. Красивее схемы я не встречал: досмотр глядит на зверя, а контрабандный груз находится вокруг него.

Ещё два вопроса остались мне непонятны.

Первый: стенки у клеток, судя по несобранным, тоже были с сюрпризом. Двойные. Снаружи глухой лист, изнутри обшивка под брус, и между ними зазор сантиметров сорок. Ниша есть, а прутьев в ней нет.

Второй: прут арнита я бы переломил об колено. Тварь такую решётку вынесет, не заметив. Хотя тут всё понятно: Кулагин должен зверя держать в отключке. А если что-то пойдёт не так и зверь проснётся, он же разнесёт эту клетку на раз-два. Такие твари в густонаселённой центральной колонии могут натворить кровавых дел.

Отметил — и назад, к ящикам, пока меня не хватились.

Торг к тому времени закончился. Сошлись без скидки: за три машины доплату Гена взял полную, четвёртую вернул к заводскому состоянию.

— А на четвёртой поездите сезон как раньше ездили, — сказал он, убирая в ящик инструменты. — Поймёте тогда, в чём разница.

Приёмная комиссия кивнула, а четыре охотника, которым должны были достаться новые машины, уже вовсю делили их, нисколько не смущаясь нашим присутствием.

— Жребий, — сказал один.

— С тобой — никакого жребия, знаем мы тебя. Ты в том месяце со жребием фляжку выиграл.

— По старшинству тогда.

— Если по старшинству, то тогда непеределанная достанется тебе.

Отметить предложил старший заказчик, буднично, как предлагают закурить, и компания потянулась к столовой под тентом. Морозов пошёл с ними.

— Ящики уберу и догоню, — сказал я.

Морозов глянул на меня поверх очков и кивнул так, что стало ясно: он правильно понял, что мне нужно ещё время оглядеться.

Я собирался пройтись вдоль конторы. Не дошёл.

Увидел красный контур.

Я встал раньше, чем понял, отчего встал. По левому краю, у промывки, в общем ряду фиолетовых огней горел красный. Красного контура я тут ещё не видел. Я бы не пропустил этот цвет, последний раз видел его на собственном наставнике в «Орске».

Я пошёл на него, как мотылёк на свет в ночи.

У головной ванны, где проходила промывка, работали трое магов воды. Двое слабеньких, уровень второй-третий, они гнали воду по желобам и подравнивали напор. А вот третий, красный, работал так, что на него оглядывалась вся промывка.

Он положил ладонь на воду, и вода в желобах пошла вверх. Против уклона, без единого плеска, ванна за ванной. Потом он убрал руку, а вода продолжила идти сама, как приученная.

Рядом с промывкой стоял разъездной вездеход с глухой кабиной, и мотор его ещё пощёлкивал, остывая. Только приехал. Вот почему я не видел его раньше: он ехал в защитной оболочке, сквозь какую не проходит ничего.

Маг лет двадцати трёх. Худой, сутулый, как все, кто просидел юность над книгами. Рукав закатан по локоть, и на запястье мелькнуло щупальце.

Никто его не караулил. Слабенькие ждали его команд, и он их раздавал — коротко, не поднимая голоса.

Мимо шёл бригадир с ведомостью, из фиолетовых. Я кивнул в сторону промывки, как турист кивает на местную достопримечательность.

— Силён. Никогда такой работы не видел. Кто это?

Бригадир глянул мельком и пожал плечами.

— А, это наш новенький. Александр Жимин.

К конторе Пестовых мы подкатили без четверти шесть. Центральная площадь города ещё спала, торговые ряды под парусиной пустовали, лишь у водокачки гремела бидонами одинокая тётка, и тени лежали через всю площадь, длинные и синие. Солнце только вставало.

— Тебе точно сейчас надо? — Морозов остановил грузовик у самого крыльца. — Может, позже заедем, а сейчас спать?

— Я ненадолго. Если сейчас оставлю письмо, то уже утром с караваном уйдёт и к обеду в Балтийске будет.

— А почему не имперской почтой?

Я перевёл взгляд с лавки на Анатолия, и тот по моему взгляду всё понял. Не доверяю.

— Закрыто у них, — буркнул Гена с дивана, не открывая глаз. — Кто ж лавку к шести утра отпирает?

— Юг, — отозвался Морозов. — Тут всё до жары делается. Хотя откуда тебе знать? Ты обычно к обеду только просыпаешься.

— В восемь утра это не к обеду, что ты придумываешь?

Моисеев сонно махнул рукой и вскоре снова засопел.

Ровно без одной минуты шесть за стеклянной дверью прошла тень, и табличка перевернулась с «закрыто» на «открыто».

Я тут же вылез из машины и пошёл к конторе. За стойкой сидел приказчик в чёрных нарукавниках, сюртук застёгнут на все пуговицы.

— Слушаю вас.

Я тронул его щупом, легонько, по привычке. И съехал как с мокрого стекла. Ни единой слабой точки по всему контуру, даже не зацепиться. Такую же работу я уже встречал на Павловском вокзале, за такой же стойкой, и здесь она перестала быть совпадением. Род Пестовых ставит одну защиту на каждого своего приказчика: и на того, мимо кого проходит тысяча человек в день, и на этого, к кому за весь день заглянет не больше десятка. Окупиться здесь такой артефакт не может. А ему и не надо, письма и грузы доверяют тем, у кого они доходят и кто за сохранность может отвечать. За это и платят.

Я попросил лист. Написал семь строк, не перечитывая, сложил вдвое и убрал в конверт.

— В «Павловск», до востребования.

— На чьё имя?

— Карандашов.

В глазах приказчика что-то мелькнуло, буквально на полвздоха, не дольше, и тут же исчезло под той же ровной вежливостью. Не будь я тем, кто я есть, и не заметил бы.

— Сколько с меня?

— Нисколько.

Конверт исчез под стойку, и приказчик вернулся к своим ячейкам так, будто я уже вышел.

— Когда письмо будет на месте?

Он поднял взгляд на часы.

— Завтра к вечеру будет в «Павловске».

Не «уйдёт», не «должно дойти» — будет.

А ещё с фамилии Карандашов здесь не берут денег и называют срок по часам. Что бы ни случилось по дороге, письмо дойдёт до Захара, теперь я в этом не сомневался.

Солнце уже поднялось над крышами, но ещё не жгло, и в городе пока можно было спокойно дышать. Часа через три тут будет то же пекло, что вчера. В кузове под брезентом горбились шесть мотоциклов. Моисеев спал, развалившись на заднем диване: выгонять из организма хмель ему нечем, да и он запретил. Морозов сидел за рулём свежий как огурчик: маг жизни, если захочет, за полчаса может выгнать весь спирт, да и занять бодрости у завтрашнего дня.

— Ну что, домой? — спросил он, трогаясь. Домом на эти дни считался ангар.

— Давай домой. Мне подумать надо.

— У тебя всё нормально?

— Всё хорошо.

Ну как «хорошо»? Этой ночью я убил очередного сектанта.

А началось всё накануне, перед ужином, когда у столовой сдвинули столы, чтобы отметить появление новых мотоциклов у охраны.