Не сиди я в кузове, к камням добежали бы все трое.

Водитель опомнился первым: добежал до машины и закрылся изнутри. Старший дополз, поднялся и влез следом. Из машин больше никто не выходил, ни из внедорожника, ни из «УШ-8». Сидели и ждали. Правильно делали.

Выждали минут десять. Потом старший вышел, дошёл до камней, снял с себя куртку и накрыл то, что осталось.

Гена подогнал грузовик, размотал трос, зацепил внедорожник за раму и выдернул его из промоины на дорогу. Морозов стоял у подножки с карабином и смотрел не на трос, а на камни.

— Зазывала это, — сказал Гена, сматывая трос. — Я про такую только слышал. Редкая, говорят, и нападает нечасто.

— Нечасто, — Морозов открыл дверцу и стал выгребать с пола кабины стреляные гильзы, все до одной, ссыпая в карман. — Просто тех, на кого она напала, мы с тобой не знаем. Знакомиться не с кем.

Я смотрел из-под тента на медную ленту в салоне грузовика. Вопросов к здешним контурам у меня больше не осталось.

Морозов достал карту, разложил на торпеде и поставил карандашом точку.

— На воротах передам, что мы видели здесь зазывалу. Сюда пришлют зачистку, поищут эту тварь.

— Их было две, вторая скрылась, как только по первой открыли огонь, — сказал я.

Старик тут же поставил на карте вторую точку и что-то подписал.

Зачистку. Через пару дней практикантов раскидают по частям — патрулировать и чистить окрестности. Выходит, искать эту тварь по грядам пойдут среди прочих три десятка знакомых мне мальчишек. Хорошая практика, ничего не скажешь.

«УШ-8» тяжело перевалил через канаву у дороги и встал у камней. Тело завернули в брезент и положили в кузов, к мотоциклам. Тот, что с блокнотом, вышел последним, когда брезент уже закрепили, обошёл грузовик, постоял над бортом, что-то записал и сел обратно.

Старший вернулся к внедорожнику вместе с водителем, открыл багажник, достал канистру и вылил половину себе на голову. Постоял.

Потом сел на пассажирское, перед этим два раза ударив ладонью по крыше. На крыше появилась вмятина.

За полчаса до прииска Гена постучал костяшками по стенке кабины.

— Лезь обратно, подъезжаем.

Я перебрался через форточку и устроился на диване за передними сиденьями. Пыль в кабине висела ровным слоем, и никто не разговаривал.

Шлагбаум, будка, вышка с навесом, двое с карабинами. Первые две машины проехали без досмотра, а нас остановили. Один из охранников обошёл грузовик, заглянув при этом в кузов, и подошёл к Моисееву, второй перегородил нам дорогу.

— Сколько вас, Иваныч?

— Трое.

— Третий кто?

— Технарь мой, по моторам, — Гена сказал это так, будто ему надоело объяснять очевидное. — Я четыре машины на подъёме один не откатаю. А своих не дадите, знаю я вас.

Охранник глянул на меня без всякого интереса и махнул напарнику.

Тот отошёл с дороги.

— Ну вот и приехали, — сказал Гена.

Первым делом направились к дому охраны и сдали тело. Двое в форме подошли, приняли брезент из кузова «УШ-8», унесли за здание, и на этом всё кончилось. Старший из внедорожника постоял у крыльца, что-то сказал в открытую дверь и вернулся к машине.

Пока собиралась приёмная группа, мы стояли у машин, и я смотрел на работающий прииск. Карьер уходил вниз спиралью, по виткам ползли карьерные самосвалы. Наверху порода шла через грохот и промывку — длинный ряд ванн под навесом, желоба, отвалы мокрого песка. Дальше плавильня под железной крышей, бараки, столовая под тентом, контора на сваях и приземистое здание с собственным двором и вышкой — охрана.

У плавильни, на козлах, лежали прутья. Длинные, в рост человека, тёмно-серые, матовые, как графит. Их вынимали по одному, пересчитывали и записывали.

— Это он и есть? — спросил я.

— Он, — Гена кивнул. — Арнит. Серяк по-здешнему, потому как не блестит, а добывают словно золото. Ты только не думай, что это металл. Так, вещество. Ломкое, хрупкое, вот такой прут об колено переломишь спокойно. А добавь его буквально немного в сталь при плавке, и эту сталь потом ничем не возьмёшь. Броня, стволы, инструмент.

— А почему прутьями?

— Так повелось, — Гена пожал плечами. — Даже не спрашивай почему, не знаю. Но знаю точно, что один такой прутик стоит как новый грузовик. Шахта тут частная, а продавать самому нельзя: весь арнит сдаётся казне, и цену она назначает.

Плавильней занимался маг огня, и я его фиолетовый контур заметил ещё от ворот. Он вёл расплав по желобам голыми руками, и они не дымились.

Вторым, что меня зацепило, была вода.

Её тут оказалось больше, чем во всём городе. Цистерны на подставках вдоль промывки, канава с проточной, лужи под желобами, мокрый песок на отвалах. И это в пустыне, где сухие пальмы стоят вдоль дороги памятником каждому ушедшему оазису.

— Гена, откуда столько воды?

— А вон, — он показал за бараки, где над грядой торчали мачты с провисшими полотнищами. — Сетки видишь? На ночь их поднимают, к утру влага оседает, туман тут перед рассветом знатный. А маги воду с сеток сгоняют и в цистерны собирают.

Маги воды. И, судя по этим ваннам и канавам, работают они тут круглые сутки.

Тут, наконец, собралась приёмная группа, и мы пересели в вездеход с мотоциклами.

При выгрузке я поинтересовался у Гены, зачем мы везли деревянные ящики из гаража.

— Запчасти, — ответил он и почему-то улыбнулся.

Испытывать машины отправились недалеко, за отвал, где склон уходит вверх сыпучим песком. Принимать вышли четверо, все крепкие, обветренные, с карабинами за спиной даже здесь, во дворе. Охотники, они же охрана прииска. Вот, значит, под кого берутся пустынники. Хотя чего я удивляюсь? Шахту посереди пустыни надо охранять всерьёз, не только от случайных тварей, но и от возможного прорыва с другого кольца. Это тебе не охрана на большой земле, которая только и может, что отгонять от шахты случайно забредших зевак.

Мотоциклы скатили по доскам, и Гена прошёлся вдоль них, как вдоль строя.

— Смотрите сюда. Амортизаторы не простые, бачки вынесены наружу, это увеличивает объём рабочей жидкости, что значительно улучшает теплоотвод и стабильность демпфирования при длительных нагрузках.

— Иваныч, объясняй проще.

— На подъёме масло не вскипит, подвеска не сядет. Плюс тут резина другая, специально под песок: шашка реже и выше, сама выбрасывает. Фильтры двойные, воздухозабор поднят. Всё, что в пустыне умирает первым, я поменял.

Охотники погоняли машины по склону, стоя на подножках, до верха и обратно, не буксуя. Слезли и переглянулись. Старший из них ничего не сказал, но по лицу читалось всё.

— Берём.

— Берёте, — согласился Гена. — Теперь считаем. За новую начинку доплата восемьдесят золотых с машины.

— Иваныч, — старший заказчик даже не рассердился. — Ты их сам поставил на штатные пустынники. Мы тебя просили?

— Не просили.

— Значит, сам решил, что так надо. Нас старая цена устраивает.

— Хорошо, — Гена вытер руки и повернулся к нам. — Мужики, тащите запчасти из машины. Ящики, помеченные буквами «В» и «Н». Будем возвращать всё к базовой комплектации.

Ящики мы с Морозовым таскали следующие полчаса, от грузовика к отвалу и обратно. Тем временем Гена продолжал торговаться и делал он это не спеша и со вкусом, а на третьей ходке я понял, что неспешно он это делает не ради цены. Он давал нам время.

Морозов понял то же самое раньше меня, потому что на второй ходке свернул с прямой.

— Ну что, — спросил он вполголоса, когда мы поравнялись, — видишь их?

— Вижу. Каждый десятый. Только не как в городе.

— А как?

— Кладовщик. Сменный мастер. Двое с бумагами у конторы. Из тех, кому тут подчиняются, — половина. А в карьере на полторы сотни работяг подсветились только шестеро.

— Мастер — это тот, что породу ворочает?

— Да.

Мастер работал внизу, на второй спирали, и работал как экскаватор: поднимал породу столбом, держал её в воздухе и ссыпал в кузов самосвала, ровняя ладонью. Маг земли, уровень четвёртый, не меньше. Второй такой же стоял у грохота и отделял пустую породу от рудной: порода у него текла через сито вместе с водой, слоями, как тесто. У обоих рукава закатаны, у одного я заметил щупальце на всё предплечье. У кладовщика у входа разглядел хвостик пальца в три.