Полунин потёр ладонью колено.

— Ванька был в той группе.

— Сколько их всего? — спросил я.

— Шестеро, — Полунин опустился обратно на ящик. — Первый курс, второй и третий. Старшие заняты на дежурстве при госпитале.

— Патруль?

— Шесть солдат и два офицера. Вышли позавчера утром, в шесть сорок, на двух машинах. По журналу — за восточные гряды, брать тварь живьём для полевых работ.

— Связь?

— Радиостанция в головной. Вечером на связь не вышли. По уставу после этого ждут ещё двенадцать часов: мало ли антенна, мало ли машина. Вчера утром истёк этот срок, комендатура подняла две группы. Но за этот день ничего, — профессор развёл руками.

Морозов стоял у верстака и в разговор не вмешивался. Гена сидел на корточках у колеса и вертел в пальцах ключ, не глядя на него.

— А вы почему здесь?

— Потому что сутки прошли, — сказал Полунин.

Юра поднялся с корточек и заговорил быстро, глотая половину звуков:

— Игорь Юрьевич, я бы поехал сам. Взял бы машину, прошёл по их колее до гряд, а там поднял бы вдоль камней всё, что шевелится, и пустил впереди. Мелочь след держит лучше собаки. Я за лето научился вести троих разом, и, если брать некрупных, то…

— Сколько отсюда до восточных гряд?

Юра открыл рот и закрыл его.

— Сто десять до входа в гряды, по накатанному, — сказал Гена, не поднимая головы. — Дальше дороги нет, дальше как повезёт.

— Юрий, принеси воды, — Полунин показал подбородком на бочку у стены. — Всем.

Аспирант ушёл в дальний конец ангара, и было слышно, как он гремит там кружками.

Вдоль стены выстроились пять полностью обслуженных пустынников. Резина стояла новая, цепи в масле, а кожа на сёдлах отсвечивала под лампой, и от них тянуло полынью.

— Ты когда спал? — спросил я Моисеева.

— Выспался, — Гена поднялся, держась за колесо. — Работы часов на восемь, не спеша.

«Часов на восемь», — улыбнулся. У меня на пять машин ушло бы трое суток, да и сёдла я бы вообще не тронул. Анатолий отошёл от верстака и мотнул мне головой. Мы вышли из ангара.

— Что думаешь? — спросил он меня.

— Надо помочь.

— А ведь я его шесть лет уже знаю. И это первый раз, когда он за помощью обращается.

Мужчина посмотрел на открытую дверь ангара, сидевшего на ящике профессора.

— Карту с отметками тварей я передал дежурному у ворот.

— Помню, — кивнул я.

— Их не на востоке искать надо, — Морозов снял очки и потёр переносицу. — Их перекинули на запад. Пришла наводка, срочно понадобились люди, а под рукой оказался готовый патруль со студентами. Развернули устно, не удивлюсь, если ещё на воротах, и в бумагу это никто не внёс.

— Уверен?

— Я по этой колонии восьмой год езжу. Тут половина дел так и делается, — Морозов надел очки и посмотрел на меня. — Завтра увидишь.

Терялся завтрашний день. В нём стояли солончак, дорога от промывки и три пирамиды, на которые я собирался посмотреть своими глазами.

Часы показывали одиннадцать.

— Во сколько у коменданта начинается день?

— Тут все дни начинаются в четыре, — сказал Морозов. — Пока не жарко.

Собирались до половины первого. Гена откинул борт, мы закатили в кузов два пустынника, привязали к бортам и подпёрли ящиками. Туда же пошли канистры с водой, шанцевый инструмент и трос. Я достал из-под верстака чехол, собрал дробовик, проверил патронтаж, переложил в карман горсть антимагических с алой насечкой и проверил барабан револьвера. Полунин без единого слова принёс из газика холщовый мешочек с макрами и уложил его во внутренний карман кителя.

— Три часа вздремнём, — сказал я. — До пяти утра ворота из города всё равно не откроют, да и к военным перед отъездом заскочить надо.

Спорить никто не стал. Юра улёгся в кресло у стола, Полунин на старый диван, Гена ушёл за перегородку и захрапел раньше, чем я успел лечь.

Без пяти четыре грузовик встал у комендатуры.

Гарнизон в этот час уже не спал. Дежурный узнал Полунина, поздоровался с Морозовым за руку и пропустил всех пятерых, не спросив даже, кто такие.

В кабинете на столе лежала карта, разбитая на квадраты, и в четырёх стояли галки.

— Нам бы квадрат, где идёт поиск, — сказал Морозов. — Сами поедем, мешаться под ногами не станем.

Комендант поднял голову. Морозов смотрел на него поверх очков и ждал.

— Ясно с вами всё, — комендант вернулся к карте. — Западный. С рассветом туда идёт капитан Ремезов с разведкой, к нему и пристроитесь. У него двое землевиков и огневик, лишними не будете.

— Западный, — повторил Морозов. — Стало быть, на востоке вы их уже не ищете.

— Со вчерашнего вечера не ищем, — комендант выдвинул ящик стола и достал сложенный вдвое лист. — Вот. Черновая запись с ворот. Их развернули в то же утро, к третьему патрулю в помощь, там после каравана зазывалу видели. Унтер записал на этом листке и в журнал перенести не успел, сменился и ушёл с первой поисковой группой. Листок нашли вчера под сводкой.

Сутки поисков в другом месте, а ведь Морозов был прав. Я посмотрел на карту, на четыре галки и на восточные квадраты, вычеркнутые аккуратными косыми линиями.

— Сколько они брали топлива и воды?

Комендант глянул на меня, потом на Морозова.

— Четыре канистры на машину. Вода на четверо суток по норме.

— Значит, дальше полутора сотен километров от ворот уйти не могли, иначе на обратный путь не хватит. Западный квадрат режется пополам, и нижняя половина отпадает.

В кабинете сделалось тихо. Комендант положил карандаш поперёк карты.

— Ремезов у меня в пять выходит, — сказал он наконец. — Идите к машинам.

Капитан уже вовсю командовал, проверяя личный состав и припасы, когда во двор к нашим грузовикам подкатил вездеход с прииска.

— Так это в нашей зоне пропали, — говорил старший из приехавших капитану. — Мы там зверя гоняем восемнадцать лет, каждый бархан по имени зовём. А ваши карту читают хорошо, только карта в песках подвижная, за сезон её всю переносит.

— В поиске любая помощь к месту, — сказал Ремезов. — Пойдёте вторыми за моей машиной.

Старшего я откуда-то знал и вспомнил не сразу: он сидел через два места от меня на приисковом банкете и почти не пил.

Двор я снял целиком, одним широким заходом, пока они разговаривали и не загрузились в экранированные кабины вездеходов.

Двадцать три человека: мы впятером, военных двенадцать, приисковых шесть. Три фиолетовых контура, и все три сидели в артельном вездеходе. Красных не нашлось ни одного.

За рукавами шестерых наблюдал всё это время, надеясь, что закатают, но нет. В песках ходят в длинном и застёгнутом до самого запястья, иначе к вечеру снимешь с себя кожу вместе с рубахой.

Морозов сел в кабину последним и заговорил, когда мы уже катились к воротам.

— Комендант тебя отметил.

— Дословно?

— Сказал Иванычу: сведущ ваш технарь в розыске не по чину.

Колонна вышла из западных ворот в пять с четвертью и растянулась по накатанному. Сухие пальмы в низинах, торчащие вверх обломанными черешками.

Первую остановку сделали на третьем часу, у той самой промоины, где внедорожник сидел на брюхе. Морозов головы не повернул, а я вылез из кабины вместе со всеми военными и охотниками.

Дальше пошло так: разведка с охотниками поднималась на гребень, смотрела в бинокли, спорила и возвращалась, а машины стояли с открытыми дверцами. Каждая такая остановка давала мне минут шесть.

Работал я по одному, по самому верху, без нажима. Разведчики думали про воду и про сменщика, оставшегося в казарме. Ремезов раз за разом возвращался мыслями к восьми пропавшим из патруля и складывал в уме, сколько людей у него останется, если квадрат придётся зачищать до конца недели.

Потом прошёлся по приисковым: водитель думал о карточном долге перед каким-то новичком. У четвёртого в верхнем слое было грязно.

Говорить, что я видел картинку, неправильно, скорее обрывки: мокрый песок под подошвой, и он не должен быть мокрым; чужие руки, делающие то, чего он не хочет вспоминать; и поверх всего короткое, приказное — «до темна надо успеть». Я снял ровно это, ничего не тронув, и отложил человека на потом. Он всё время стоял у машины и в бинокль ни разу не посмотрел.