На четвёртой остановке из-под щебня в двадцати шагах от нашего борта поднялся песчаный таракан размером с хорошую лошадь и обдал кузов фонтаном мелкого камня.

Полунин перебрался в кузов, сел на ящики и прислонил пальцы к вискам.

Таракан тут же развернулся, обошёл грузовик по дуге, вышел на открытый участок со стороны обочины, между машинами охотников и разведкой, и встал там, поводя усиками.

— Работайте, — сказал профессор, и Гена тут же передал его слова по рации.

Огневик снял его одним ударом с сорока шагов, и панцирь лопнул с сухим треском.

— Хорошо стоял, — заметили из разведки. — Прям на блюдце.

Дальше квадрат нарезали от дороги: съезжали в пески, забирались на каменные выступы и снова возвращались к колее. Охотники работали честно, спорили с разведкой, дважды уводили колонну впустую и один раз признали, что ошиблись.

И всё же за четыре часа мы ни разу не вернулись назад по своему же следу.

Я сидел в глухой кабине, смотрел в спину приисковому вездеходу и не мешал.

Старшой высунулся из окна и показал на юг, между двумя грядами.

Котловина открылась за проходом. Обе машины патруля стояли внизу, одна на колёсах, с распахнутыми дверцами, вторая завалена на левый борт.

— Цепью, — сказал Ремезов, и разведка пошла цепью.

Дальше я считал.

Сапог у камня. Второй сапог в двадцати шагах, вместе с тем, что от ноги осталось.

Ремень с подсумком.

Ещё ремень.

Карабин, ствол согнут.

Погон. Второй погон, с той же гимнастёрки.

Студенческий китель на камне, разодранный от ворота до полы. Второй, третий. Тужурка с зелёным кантом, рукав вывернут наизнанку. Саквояж, вскрытый вдоль, и бинты по песку.

Восемь.

Шесть солдат, два офицера. Жетоны Ремезов собирал сам, в фуражку, и каждый номер говорил вслух.

Я обошёл котловину по краю и посмотрел на то, что осталось от людей.

Кисть у колеса: ноготь сбит, ладонь дублёная, поперёк неё мозоль от оружейного ремня. Вторая за камнями, такая же. Предплечье с половиной солдатской наколки. Всё крупное, все жертвы явно за тридцать.

Частей тел студентов я в котловине не заметил.

Смотрел на раскиданную одёжку: крови на кителях почти нет. По вороту бурое, и то мало для такой рвани. Ткань разодрана широко и напоказ, а зверю ткань не нужна, он сразу хватается за мясо и одежду с человека не снимает.

Полунин обходил котловину по спирали и опускался на корточки там, где я бы прошёл мимо. Потом он поднялся, вытер пальцы платком и заговорил в полный голос, как тогда в вагоне:

— Господин капитан, работа не звериная. Плечевая кость перерублена поперёк, а не сломана. Вот эта разъята по сочленению, чисто, тварь так не делает, тварь рвёт. И крови на песке нет.

— Муравьиды, — сказал старшой прежде, чем капитан открыл рот. — Они тут пробавляются. За сутки полкилометра улик растащат и место вылижут дочиста. У них жвалы что ножницы: кость дайте — надвое раскусят.

— Кровь тоже они вылизали?

Охотник пожал плечами.

Работай тут муравьиды, они унесли бы все остатки тел. Либо их в этих грядах нет, либо они сюда не добрались.

Ремезов посмотрел на пески, на машины внизу, на фуражку с жетонами.

— Зазывала, — сказал он. — Двое их тут, походу, как и передавали. Взяли машины на дороге, вытянули людей из кабин, и всё. Пиши: группа погибла в полном составе.

Спорить не стал даже Полунин.

Юра снял с пояса фляжку и стал лить воду себе на руки. Он за всё это время не отходил от грузовика Моисеева и тем более ничего не трогал.

Котловина сидит за проходом между грядами, и с колеи её не видно. Такое место ищут неделями. Нас привели за полдня, хотя старательно маскировали это.

Тел мальчишек тут нет. Одежда есть, руки взрослые, а мальчишек нет.

Значит, увезли живыми. Значит, за ними и приходили.

К машинам приисковые шли врассыпную, и я вёл по ним щуп. У четвёртого поднялось простое, телесное: отойти. Я подтолкнул и уронил ему сбоку короткий блик, вроде того, как отсвечивает в песке металл.

Он свернул.

Гряду я обошёл с дальней стороны, длинным крюком, и вышел ему за спину.

Первым делом развернул щуп на подходы: разведка у машин, Ремезов пишет на капоте, старшой охотников раздаёт воду. Никто сюда не шёл, и я держал их всех, пока работал.

Потом подошёл к четвёртому, взял его за оба запястья и рванул рукава вверх.

— Ты чего? Ты чего творишь? Пусти!

Локоть, второй локоть. Кожа чистая, татуировок не было. После огневика на прииске я догадками не пробавляюсь.

Он рванулся и набрал воздуха, чтобы заорать.

Крик я прижал.

Горло дёрнулось вхолостую. Глаза стали круглые.

— Ты уже понял, кто я, — сказал я тихо. — Скажи про себя. Не ошибись.

«Инквизитор!»

— Правильно, а теперь рассказывай, как всё было на самом деле.

Картинки пошли одна за другой, я даже не давил.

Цистерна на прицепе. Вода бьёт из шланга в песок, песок краснеет и тут же светлеет.

Лопаты. Люди гребут мокрое и уносят за гряду.

Он тащит за ремень что-то тяжёлое и старается не смотреть на свои руки.

Дальше он упёрся и стал отворачивать память. Я взял глубже.

— Кто стрелял в солдат?

Новая картинка. Приисковые открывают огонь, из кузова, в упор, пока патруль слушал, куда ему показывают. Расписали всё заранее, каждому назвали жертву.

— Для чего всё это?

Шестеро в тужурках сидят на песке, руки за головой. Рядом ходит человек с бумагой и тычет пальцем: этот, этот, этот. Указывает на одну машину, потом ещё троих отправляет в другую.

Называет студентов по фамилиям, значит, знали, кто пойдёт с патрулём.

— Куда увезли?

Две машины на закат в пески.

— Куда?

Наряд на подвоз воды расписан у них на пять ночей вперёд, и роспись он видел своими глазами: его смена вторая. Пятая ночь последняя. После неё воду возить не надо, к утру пятого дня всё кончится.

Оставалось последнее, и я полез за тем, кто держал список.

— Кто отдал приказ?

Стена.

Я нажал, продавливая.

Преграда не подалась, а человек подо мной сложился весь разом, и в груди у него остановилось сердце. Из моего носа потекла кровь. Минута — и пошёл к машинам, коротким путём, в обход камня, вышел с той стороны, откуда меня и ждали.

Жалеть я не жалел. Он участвовал в убийстве военных и замывал после этого следы.

— Иван Михайлович, там человеку плохо.

Полунин дошёл до места первым, встал на колено, взял запястье, отвернул веко. Через минуту он поднялся и сказал старшому, что сердце встало, и что на такой жаре в сорок лет дело обычное, особенно если человек не спал уже вторые сутки.

Потом профессор посмотрел на меня. Ровно, так же, как тогда в вагоне.

И ничего не спросил.

Обратно вышли в третьем часу. Тела везли в кузове армейской машины, под брезентом, приискового везли свои. На въезде в город колонна ненадолго встала у колонки, и все пили по очереди, подставляя головы под струю.

В комендатуре пробыли до восьми. Ремезов писал рапорт, комендант читал: тварь, две отмеченные точки, полный состав. Студентов вписали строкой ниже солдат, потому что шли они при патруле.

Дело закрыли.

В десятом часу мы приехали к ангару и Полунин с Юрой двинулись к своему газику. Я взял профессора за плечо.

— В ангар. Есть разговор.

Гена уже вовсю хозяйничал у себя: разложил на ящиках какую-то закуску, достал финиковую и пять стаканов, свернул пробку и начал разливать.

— Подожди, — сказал я.

Он поставил бутылку обратно.

— Иван Михайлович, ваших студентов увезли оттуда живыми. В пески, на закат, на двух машинах. А солдат положили не твари, их расстреляли приисковые, из кузова. Место потом обставили и залили водой из цистерны.

Полунин повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— А ведь я и думал, что тут что-то не так, но что именно… Но, голубчик, кто вам рассказал?

— Тот, у кого сегодня сердце встало.

Юра всё это время стоял с открытым ртом и смотрел на пять пустых стаканов, а потом медленно сел на ближайший ящик.