— И работали?

— На заводе. Потом деньжат поднакопил и собрал первый мопед, а потом первый заказ, другой, третий, и гляжу: у меня уже своя мастерская. Я ведь смолоду по моторам, только руками и могу работать. Светиться боялся, лишних разговоров не вёл, ну и шибко технику не выдумывал. Правильно, выходит, делал.

— Давно здесь?

— Сорок второй год пошёл.

Морозов достал папиросы, покрутил и убрал обратно.

— А мой ещё дышал, — сказал он.

Гена перестал жевать. Слышал он это, судя по лицу, не в первый раз, но всё равно перестал и повернулся к другу.

— Хозяин служил в государственной безопасности. Особая у него работа была, по магическим ядам. Он их находил, разбирал и готовил противоядия. За месяц до меня снял отраву с министра финансов — министра уже готовили в покойники, и всё сорвалось на нём одном. Исполнители ушли, как, впрочем, и заказщик, но потом нашли его сами. Семье достался тот же яд в огромной дозе: жена и сын сгорели за сутки. А ему новый дали, диковинный. Чтобы угасал у всех на глазах и никому ничего не доказал.

— Маги жизни смотрели?

— А то! Развели руками. Яд сидел не в крови, кровь чистится, это работа на полчаса. Этот же яд врос в источник и пил из него, а вместе с источником тянул душу. Хозяин опознал его сам, по собственной картотеке. Сам себе и срок отвёл.

— И тут вы.

— И тут я, — Морозов провёл пальцем по столешнице. — В своём мире я умер. А очнулся в чужом теле и не один: хозяин ещё жил. Первое, что я услышал здесь, — его голос. Он спросил, кто я такой, и я, представь, не нашёлся, что ответить.

— И как вы… вдвоём?

— Разобрались в арифметике. Яд пил одну душу, его. Меня не трогал: не врос ещё, зацепиться не за что. Но тело держалось на двоих, и уйди я — оно легло бы в тот же день. А останусь — у него будут руки, ноги и время искать противоядие. Он рассказывал, я бегал. Два жильца, одна голова.

— Успели?

— Нет. Он ушёл на исходе второго месяца. Перед этим взял с меня слово, что я дойду до конца. И напоследок прикинул, за сколько яд съест меня — свежего, неукоренившегося. Выходил месяц. Специалист, — Морозов повертел указательным пальцем в воздухе.

— А склянка?

— Нашлась на третьей неделе. Отравитель держал её при себе, противоядие. Его всегда варят вместе с ядом: мало ли сам обольёшься, — Морозов поднял кружку и посмотрел сквозь неё на лампу. — Варил один, заказывали трое. К весне из четверых не осталось никого, слово я сдержал. Вот только источник с тех пор стоит, где стоял. Пятый уровень. Ни на волос, сколько ни жги.

Я сложил услышанное. По бумагам ордена выходило замещение чистой воды: хозяин умер, тело осталось. Только в бумагах не расписано, как это — два месяца делить голову с умирающим, а потом ещё носить его последнюю просьбу. И ещё одно: Гену вынесли к лекарю при фабрике и с запись об этом наверняка осталась в журнале больницы, а у Анатолия свидетель один — он сам. Хочешь верь, хочешь проверяй, да проверять нечем.

— Меня травили, чтобы убить, — сказал Морозов. — А получилось, что спрятали. До шестого уровня орден в голову не заглядывает: бумага, подпись, годовая отметка. Вот на этой ступени я и простоял всю службу.

— А в орден зачем пошли? Из безопасности к нам не переходят.

— Хозяин посоветовал. Я его в первые же дни спросил: где искать таких же? Ведь наверняка не только со мной подселение случилось. Он подумал и говорит: у инквизиции, там на вас реестр, — Анатолий пожал плечами. — Пришёл посмотреть реестр, а остался на всю жизнь. Так и вышло, что позывные раздавал, так как координатором был.

Он стоял в строю, писал рапорты и придумывал прозвища людям, всю жизнь охотившимся ровно на таких, как он сам. И орден смотрел на попаданца в упор, день за днём, три десятилетия подряд — и не видел ничего.

Я подвинул кружку к середине стола и попросил долить.

— Своих-то нашли?

— Нашёл, — Морозов кивнул через стол. — Вот, к примеру.

Гена как раз разбирал рыбу и на «к примеру» не отозвался никак. Привык, стало быть.

— Он из вашего мира?

— И да и нет. Мир тот же, время другое. Я жил лет на пятьдесят позже.

— Оттого он и говорит непонятное через слово, — Гена облизал палец. — Полвека разницы, а гонору, как будто между нами век.

— Первые года три я всё ждал, — Морозов будто не услышал, — что войдут и скажут: гражданин, пройдёмте.

— Как скажут?

— Не важно, — отмахнулся он. — У нас так говорили.

Словечко прозвучало чужое, не здешнее, и растолковывать его мужчина не стал.

С того конца зала докатился шум, из общего гула поднялся отдельный голос, и я, не оборачиваясь, отодвинулся от стола на ладонь.

Столов через пять сидели зелёные канты. Все три десятка, все практиканты, от первогодок до старших, и кружек на столе стояло больше, чем полагается людям, вставшим в четыре утра. Ни профессора, ни аспиранта при них не было. Видно, Полунин дал парням вечер, чтобы отойти после такого дня. Ну и правильно.

Ванька сидел с краю и руками показывал ширину полосы.

Напротив стоял моряк лет сорока, в кителе без нашивок, и трое при нём.

— Весь порт гудит: студенты бронепоезд отстояли, студенты людей спасли, — громко говорил забияка, больше не мальчишкам, а через них, на публику. — А кто отстоял-то, зайчики? Маги работали. Пушки работали. Команда. А вы рядом постояли и теперь чужую славу вёдрами хлебаете.

— Мы восемнадцать раненых вытащили!

— Их лекари в госпитале вытащили. А вы-то что умеете? Патроны подносить? Так и этого, поди, не делали.

Старшекурсники поднялись. Моряк с довольной гримасой посмотрел на них. Потом поднялся Ванька, что сидел со мной и профессором в четвёртой секции. Затем все остальные.

Я отставил кружку и сел вполоборота. Моряк, трое при нём и ещё двое у стойки — эти стояли к залу спиной, но кружки у обоих застыли, готовые к замаху.

— Гуркин, — вполголоса сказал Моисеев. — С «Онеги». Он и трезвый такой.

На дальнем столе вода в кружках поднялась винтом и застыла для атаки над самым потолком. Но, похоже, этого в зале не видел никто. Кроме меня.

Через минуту тут будет калека, дознание и поимённый список всех, кто сидел за столами. И первым в этом списке окажется инквизитор, который весь вечер пил пиво с двумя стариками.

Встать я не успел.

Громко проскрежетал по полу отодвинутый стол, так, что все в кабаке застыли. Поднялся усатый.

— Сударь, — сказал он негромко, но этого хватило, чтобы мужчину услышали все. — Возьмите свои слова назад.

Только теперь я разглядел компанию за его спиной. Вся третья секция в сборе: дама, землевик и молодой водник в кресле на колёсах. Ноги укрыты пледом, и он кончался раньше, чем положено. Злее всех глядел водник: вода в кружках стояла винтом, не касаясь краёв, и по этому винту читалось, что усатый поднялся очень вовремя.

— А ты кто такой?

— Полымов.

Одна фамилия. Ни титула, ни рода занятий — видимо, за него всё это обычно договаривали другие.

— Огненный сектор, — так же тихо сказал Морозов. — Старая кровь, из первых родов, осевших в колониях.

Гуркин смотрел на усатого секунды три. Потом сгрёб свою кружку, буркнул, что говорил не про то и обидеть никого не желал, и пошёл к стойке, уводя своих. По дороге он ещё сказал что-то про нынешнюю молодёжь, но уже в спины своим.

А от стола пассажиров третьей секции вперёд выкатилось кресло, и при этом движении вода, повисшая на потолке, спала и превратившись в снежинки, охладившие воздух в кабаке.

— И ещё, судари! — голос у водника оказался звонче, чем в вагоне. — Этим господам всё, что съедят и выпьют, — за мой счёт. Я им жизнью обязан и говорю это на весь зал.

Он поднял кружку.

— Третья секция, господа.

За столом медиков опустились двое, потом ещё пятеро, потом все. Ванька остался стоять с открытым ртом. Половина зала не поняла ничего, и никого за тем столом это, судя по всему, не смущало.