— Рыбаков, — сказал мне Гена в самое ухо. — Его род когда-то полпорта под парусами держал. Дед его тут каждую сваю знал.

Я вспомнил плед. Ноги растят только на большой земле: год работы и цена в хорошее имение. Этому — по карману, и, судя по голосу, он это тоже уже посчитал.

Мы с усатым встретились глазами через зал и ограничились кивками.

Утром я записал эту компанию в баловней, приехавших пострелять за деньги. Мда… А ведь приятно вот так ошибаться.

— Три десятка глоток, — Моисеев проводил взглядом полового, побежавшего к бочкам. — И ведь не разорится.

— Чисто сработано, — Морозов вернул очки на лоб. — Один встал, другой заплатил, и ни одного лишнего слова. Порода.

Анатолий подождал, пока в пивной снова станет громко, и повернулся ко мне.

— Ну, а теперь спрашивай главное. Ты ведь весь вечер этот вопрос в себе держал.

Главное у меня оказалось не тем, чего ждал Морозов.

— Откуда вы знали, что я вижу вас?

Морозов усмехнулся, коротко и одобрительно, будто я угадал масть.

— Пётр Христофорович. Про справки его — молчок, я тебе говорил. А вот про тебя он обмолвился сам. Есть, говорит, теперь в ордене человек, что вашего брата берёт глазами, без всякого чтения и сканирования. Я, признаться, не поверил: сорок лет нас не видел никто, с чего бы начинать, — он отпил. — А сегодня ты на нас так со входа смотрел, что я понял: ты тот самый. Ну и мальчишка доложил про инквизитора с бронепоезда. Инквизитор в Балтийске — гость редкий. А тут этот гость ещё и стажёр моего давнего приятеля. Вот я и сложил.

Христофорович. Работает, докладывает через раз, а рассказывает, выходит, через два.

— И знаешь, — добавил Морозов, — я рад, что ты есть. И рад, что мы теперь знакомы. А ещё рад за орден, ведь теперь ты можешь приносить ещё больше пользы империи.

— Почему?

— Потому что приходят разные.

— Мы-то смирные, — вставил Гена.

— Мы — да. Но бывают другие, кто пожил здесь подольше — наслушался. Ради таких твой орден и держат, — Морозов повертел кружку. — Хотя, по чести, орден не нас сторожит. Он магов жизни сторожит, и правильно делает. Земля дом не сломает, огонь армию за собой не поведёт. А маг жизни может увести и зверя, и человека. Запрещено, конечно, но ведь возможно.

— Давешний горлопан удивился бы, — сказал Гена. — «От лекаря польза — покойника обмыть».

— Пусть. Чем меньше про эту кухню понимают, тем всем спокойнее.

— А сколько вас?

— Не знаю. Но много. Я как минимум больше сотни знаю, что спокойно живут.

— А как ты их находил? Магией?

— Магией — никак, — Морозов покачал головой. — Сосуществование ещё видно, если знать, куда глядеть: двое в одном теле фонят. А замещение снаружи не видно вовсе. Внутрь заходить надо, в само сознание, а туда без допуска не ходят, да и уровень мой не для таких прогулок. Оставался быт, — Анатолий посмотрел на меня поверх кружки. — Скажи-ка мне: шёл косой через мосток…

— Обронил в воду кузовок, — сказал я. — А назад пошёл, так и мостка не…

И осёкся.

— Не трудись, — Морозов вернулся к рыбе. — Здешний заканчивает раньше, чем поймёт, что говорят. Ему эту присказку с младенчества в голову вложили. Наш же смотрит вежливо и ждёт, чем кончится. Всего-то.

Я поставил кружку. Меня только что проверили, при мне же, и я сдал экзамен, не заметив ни вопроса, ни ответа.

— И часто вы так?

— Всю жизнь. Присказка, погудка, дразнилка, счёт до десяти, песня, что в этом мире орут на любой свадьбе. Штук двадцать таких у меня в голове. Старик бормочет — кто его слушает? А человек либо доканчивает, либо нет.

— Он ко мне в мастерскую третий раз пришёл, всё про магнето спрашивал, — вставил Моисеев. — Я уж думал, обворовать хочет.

— Я и спрашивал про магнето.

— Ты так спрашивал, что я гайки пересчитать не мог, постоянно сбивался.

Восемь лет я в ордене. До того как открылось особое зрение, я бы не смог отличить Морозова от соседей по кабаку. А старик отсеивает чужого дразнилкой и паузой в полвздоха. Вот, оказывается, как можно.

— Секта вас звала?

Моисеев перестал жевать. Морозов кивнул, будто вопрос стоял в его списке следующим.

— Меня — трижды. Гену — единожды, и, слава богу, вполсилы.

— Почему не пошли?

— А зачем? — Морозов закинул в рот рыбку целиком и быстро прожевал. — Я к тому времени не первый год читал их дела. Они ведь и правда спасают многих, тут не поспоришь. Возьмут потерянного, обогреют, накормят, объяснят, куда он попал. А потом уже человек оказывается в подчинении.

— Может, не такая уж и большая цена за адаптацию?

— Задаром там никого не держат. А под чужой смертью подписываться — ну уж нет, — бывший инквизитор пожал плечами. — Я посчитал, что в ордене мне спокойнее, да и голову под плахой не держу. А у них я бы с первого дня в долгу оказался. Второе дороже.

— А я просто испугался, — сказал Моисеев. — Пришли двое, обходительные, и один говорит: у вас, Геннадий Иванович, мастерская хорошая. Ласково так. Я после разговора неделю ставни на ночь закрывал. Ответил, что я по железу, а в остальном человек тёмный и не общительный. Отстали.

— Отстали, потому что я через месяц перебрался к тебе, — сказал Морозов.

— Ну и это тоже.

Половой принёс ещё две кружки, третью я накрыл ладонью. Гена вытащил часы, поглядел и убрал.

— Половина десятого, — сообщил он в потолок. — Ну и что?..

— Что вы про них знаете, чего нет в делах? — спросил я.

Морозов долго молчал, катая по столу солонку.

— Я ведь после ордена не сразу сюда, — сказал он наконец. — Пятнадцать лет отслужил по колониям. Пропажи людей, целыми артелями, без следов и без выкупа. Такие дела висят годами, их никто не любит. А я любил. Подшивал всё, до чего дотягивался: перевалки, лежбища, вербовщики, брошенные дома. Двадцать эпизодов. А потом взял карту и разложил их, и не просто по колониям.

Анатолий поставил солонку на середину стола.

— По храмам древних. Двенадцать из двадцати легли на расстоянии менее ста километров от мест преступлений. Восемь оставшихся оказались в тех мирах, где вообще не знали о существовании храмов. Думаю, секта не вьёт сети вокруг городов и денег. Она вьёт их вокруг этих старых развалин. Зачем — не знаю до сих пор. Знаю, что ради этого они лезут туда, где ни жилья, ни выгоды, ни людей.

— Рапорт писали?

— Написал. Вернули с пометкой: «храмы — предмет археологии, а не оперативной работы». А через неделю у меня в комнате переложили бумаги. Аккуратно, стопка к стопке. Чтобы я заметил.

— И второй рапорт вы писать не стали.

— Не стал, — тихо сказал Морозов. — Струсил. Слово поганое, но другого нет. Я давно жил в этом теле и хотел носить его до самой старости.

Гена смотрел в стол. Похоже, и это он слышал не в первый раз.

— Карту храмов я нашёл у знатока древности, так же у него брал выписки по странностям в колониях. Не орденский, частник, с Сахалина. Записи у него оказались лучше моих наблюдений, человек этим явно занимался всю жизнь. Он говорил, что храмы это не просто постройки, а что-то большее, и у каждого своя суть, которую ещё надо понять. Вот он меня и сподвиг копать глубже, чем хотелось, по совести. Как же его… Юрий…

— Воронов, — сказал я.

— Воронов, — согласился Морозов и только потом поднял на меня взгляд. Очки съехали со лба на переносицу, будто сами. — Твой отец.

— Мой отец.

— Вот оно как складывается, — Анатолий снял очки и положил на стол. — Переписка у нас шла года два. В последнем письме он звал приехать, обещал показать мне какую-то расшифровку записей, которая, по его словам, перевернёт всё понимание магии. Писал, что в доме у него живёт человек, один на всю империю, умеющий расшифровывать налету письмена древних. Я собирался. А лет тринадцать назад пришло разом два известия: моё дело закрыли наверху, а на Сахалине сгорело имение с архивом и со всеми, кто носил фамилию Воронов. Мне намекнули про возраст, я сдал бумаги и вышел. Здесь, на краю империи, спокойнее: власти меньше, море ближе.