— Да блин… — только и сказал я.

Два мотоцикла рядом. Придавило мой.

К полуночи двор завалило тушами, а мы держались.

Голоса из темноты не смолкали, стоило положить одного зовущего, на свет выбирался новый.

Я глянул на восток. Небо стояло чёрное, без единой серой нитки.

До рассвета как до Луны.

Но мы устояли.

Перед рассветом голоса стали стихать. Они погасли не разом, а по одному, отползали в глубь руин. Последний позвал уже совсем далеко, тонко и умолк.

Восток посерел.

Первый прямой луч перевалил через хребет, осветив заваленный трупами двор усадьбы. Туши перевёртышей, что мы за ночь навалили горой, поплыли. Зеленоватая шкура пошла пузырями, костлявые руки обмякли, тела оседали, будто из них разом выпустили распорки. К тому часу, как солнце поднялось на ладонь, от ночного побоища остались тёмные пятна в траве да лужи чёрной жижи, тающей на глазах. Бражкой и ржавым железом несло на весь двор.

Комендант Рогов не соврал. Дохнут на солнце.

Мы пережили эту ночь. Вторую такую нам не пережить: патронов сожгли две трети, тварей к следующей темноте соберётся больше. На дармовую еду они сбегаются со всей округи. Значит, до заката надо поставить машину на ход и убраться отсюда.

И ещё одно я взвесил, глядя, как тает в траве последняя туша.

Тот, кто держал ментально взвод разведчиков — свой, из ордена. Он работал с расстояния и к машинам не подходил. Сделал дело и ушёл. Назад, в крепость, а оттуда через портал дальше. Ушёл ещё вчера.

У него были почти сутки форы. Да, это много, но след пока тёплый: журналы, ворота, портальные записи, дежурные смены. Ещё день — и всё это затрётся, забудется, перепишется.

Надо спешить, допросить свидетелей.

Спали этой ночью только раненые разведчики и то не все, остальные уже вторые сутки на ногах. Солнце выкатилось из-за хребта часов в пять, разгоняя ночь, и Захар, не дожидаясь, пока сойдёт роса, ушёл к машинам. Я спустился следом.

— За сколько соберёшь?

— Часов за шесть, — он оглядел сломанные вездеходы. — Может, за семь.

— Долго. К воротам надо подойти засветло и с запасом, значит, выезжать не позже полудня. Что успеешь собрать к одиннадцати, на том и поедем. Если не успеешь, то бросаем железо и идём пешком.

— Успею, — сказал Захар и полез под кузов.

Чтобы у него получилось наверняка, я развязал двоих водителей. Дал каждому по глотку эликсира первой помощи и отправил к машинам — помогать. Зла на этих двоих я не держал, движки они курочили не своей волей, под чужим поводком, а с исполнителя чужого приказа спрос невелик. Зато в армейском железе оба разбирались получше нас с Захаром вместе взятых.

Работа у них закипела. Служаки знали своё дело: один снимал уцелевший узел с мёртвого вездехода, второй тянул подходящий с раздавленной сектантской машины. Захар прикидывал, подгонял и ставил. Я в это не лез. Моё дело — следить за периметром и охранять.

Источник за ночь практически не подрос, и я тратил его скупо. Скан кидал вполсилы, по периметру, раз в несколько минут. Твари не приближались.

А вот левое предплечье под обгоревшим рукавом начало мешать, время от времени напоминая о себе болью. Лечить себя — дело последнее, когда этот источник и так у дна.

Мария заметила мои невольные гримасы и подошла. За плечом армейский карабин.

— Покажи руку.

Спорить я не стал и закатал рукав. Она села рядом, ощупала моё предплечье. Осторожно, не желая причинить лишней боли. От пальцев Маши по коже пошло ровное тепло, корка размягчилась и начала стягиваться. Работала напарница молча, не спеша, и я поймал себя на том, что не тороплю. Сидел и смотрел, как под её ладонями сходит с руки ожог.

— Источник ожил?

— Да, минуту назад дополз до краёв. Я перешла на пятый.

— Поздравляю.

— Спасибо, — девушка улыбнулась и посмотрела мне в глаза. — Дальше само заживёт.

Она напоследок провела пальцем по свежей розовой коже, проверяя работу, и убрала руки.

— Карабин-то чего таскаешь? Тяжёлый ведь.

— Понравился, — Мария повела плечом, поправляя ремень. — Бьёт ровно, и зажигательные к нему, штука хорошая.

Я посмотрел на напарницу, признавая, что Черкасова права. Револьвер хорош в городе, в тесноте, где всё решается в упор. А против тварей, что прут волнами из темноты, нужен ствол с магазином, а то и дробовик. Сегодняшняя ночь показала это лучше любого наставления. Вернёмся — займусь.

— Ранеными займись, — сказал я, опуская рукав. — Только тех, у кого антимагия в крови, не лечи. Перевязка — и всё.

— Съест?

— Съест и не подавится, — кивнул я. — Треть источника уйдёт в никуда. Пусть лечат врачи в крепости, а нам магия может ещё пригодиться по дороге.

Маша кивнула и пошла к разведчикам.

Анна тем временем ходила вдоль раненых, поила их из фляги, раздавала сухпайки, поправляла сбившиеся повязки. Они принимали её заботу с благодарностью и провожали глазами. Все знали Снежную в лицо, и прятать её теперь поздно. Ничего. В крепости, перед расставанием, подчищу каждому верхний слой, один образ, одна девушка у костра, работа тонкая, но право на неё у инквизитора есть. Стереть человеку лишнее ради его же безопасности — это предел дозволенного вмешательства в чужую голову, и протокол на такой случай написан давно. Мария уровнем уже дотягивает, поможет, если что.

К туше, что ночью легла на мой «Урал», мы подступились с Захаром вдвоём. Эта тварь перевёртышем не была, поэтому солнце её не растворило. Тварь как ночью рухнула, так и лежала. Макр из неё был чуть больше малого — ерунда, хотя с перевёртышей мы и того не получили, их надо потрошить ещё до рассвета, но было не до этого.

Захар воткнул лом и под тушей вспух каменный горб. Я подналёг с другой стороны, влив силу в мышцы, и мы перевалили её набок.

Лучше бы не переваливали. На мой «Урал» было больно смотреть. Раму повело винтом. Вилку сложило, бак смяло в гармошку, руль вывернуло из крепления, переднее колесо пошло восьмёркой, и спицы торчали из него ежом.

Я взял из сектантской машины брезент, сложил на него всё, что осталось от «Урала», завернул углы, стянул ремнями и закинул тюк на корму вездехода, прикрепив к скобам.

— Не в первый раз тащу мотоцикл домой по частям, — сказал я Захару, поймав его вопросительный взгляд. — Соберу.

Тот смолчал.

«Иж» Марии стоял в полуметре от вмятины в земле. Целый, до последней спицы.

Эх…

Ну да ладно.

К десяти утра мотор вездехода чихнул, схватился и неровно затарахтел. И так сойдёт.

К одиннадцати Захар закрутил последние гайки, прогнал вездеход кругом по двору и заглушил.

— Готово. За ходовую не поручусь, но до ворот дотянуть должен.

— Уговор такой, — сказал я, собирая людей у машины. — Сломается в дороге — полчаса на починку. Не оживёт за полчаса — бросаем и идём пешком.

Ещё утром я развязал ремни у пленников. Держать людей связанными больше не имело смысла: тот, кто водил их на поводке, ушёл ещё вчера, а случись что — источник у меня подрос, у Марии полный, уложим заново. В кузов набились тесно, сидячих мест на семерых, раненых уложили на пол, с лёгкими ранениями полезли наверх, на броню. Туда же забрался и я: сверху и обзор шире, и сканировать сподручнее.

Выехали, когда солнце подошло к полудню.

За руль сел старший из водителей, здесь он дороги знал почти наизусть. Захар устроился рядом, Мария пошла впереди на «Иже», держась метрах в тридцати.

Разрушенный Новоархангельск потянулся по обе стороны дороги, мёртвый город, давно сдавшийся зелени. Кварталы стояли без крыш, от домов остались коробки да остовы стен с пустыми проёмами, из окон вторых этажей росли деревья, а мостовую в некоторых местах вспучило корнями. Днём город молчал. Ночные хозяева этих развалин давно выбили и вытеснили отсюда дневных тварей послабее, так что серьёзного нападения при солнце я не ждал. Но скан всё равно бросал раз в несколько минут.