Крепость выползла из-за поворота часа через три — серый каменный бок горы, а в нём ворота в железной оковке, площадка перед ними да две вышки по сторонам. Форпост при стационарном телепорте, не больше. Семьи и большая часть гарнизонной службы жили по ту сторону портала, в «Ярцево», в городе Кипень, а здесь держали только то, без чего нельзя.

На вышках нас срисовали издалека, технику, наверняка, узнали раньше, чем людей. Пулемёт на ближней вышке повернулся, но не к нам, а за нас, на случай, если за машиной увяжется из руин что-нибудь голодное. Кто-то из легкораненых привстал на броне и махнул караулу. Створка поползла в сторону, когда до ворот оставалась ещё сотня метров.

Во двор мы вкатились без остановки.

— Коменданта и лекарей сюда! — крикнул я, спрыгивая с брони. — Раненые!

Рогов появился через минуту. Приземистый, бритый наголо мужчина. Обвёл взглядом вездеход, людей на броне, тюк с торчащим колесом-восьмёркой на корме.

— Что случилось?

— Твои люди напали на меня, — сказал я. — Но не переживай, все живы, хоть кое-кого и пришлось подстрелить и утихомирить. По ним работал газлайтер, держал на поводке, так что вины на бойцах нет. Сейчас раненых в госпиталь. Потом всех изолировать и ко мне на опрос. По сто девяносто шестому.

— Есть по сто девяносто шестому, — Рогов повернулся к караулке и начал раздавать короткие команды.

Чего он не спросил, так это какого рожна инквизитор не первые сутки колесит по мёртвой колонии и почему уходил я отсюда с одной напарницей, а вернулся с немолодым мужиком и девчонкой в придачу. Комендант крепости за внешним кольцом лишнего не спрашивает. Спросишь — узнаешь, а знать иной раз выходит дороже.

— Мне нужна допросная, — сказал я. — И комната для сопровождаемых, в стороне от чужих глаз.

— Будет. Вторая галерея, дежурный покажет.

Марию с Захаром и Анной я отправил туда сразу, пока двор занят разгрузкой и никому нет дела до троих приезжих. Напарница повела их вглубь горы, а Анна не удержалась и у самых дверей оглянулась на раненых.

Из соседней двери навстречу носилкам уже спешили лекари: двое гарнизонных, а за ними торопился знакомый старик с седой бородкой и веером морщин. Полунин. Следом во двор высыпали студенты с зелёными кантами медиков на форме.

— Игорь Юрьевич! — профессор узнал меня на ходу. — А я ведь знал, что мы с вами ещё увидимся.

— Иван Михайлович, — я кивнул. — Принимайте работу.

— Примем, голубчик, примем, — и он уже не смотрел на меня. Смотрел на раненых, которых снимали с броневика, и на ходу распоряжался, каким курсантам за кем из больных приглядывать.

Коменданта Рогова я перехватил, когда тот хотел сопроводить свою разведгруппу в госпиталь.

— Мне нужен журнал выхода за стены за вчерашний день. И смены бойцов, что стояли утром и вечером на воротах.

Журнал принесли в допросную через пять минут: клеёнчатая обложка, разлинованные страницы, ровный писарский почерк. Разведгруппа капитана Иванова вышла вчера в семь ноль две. Цель — осмотр северо-западных кварталов города. Десять человек, два вездехода. О том, кого они сопровождали, при ком шли, не было ни строки. Возврат не отмечен. По линии ордена за те же сутки пусто: ни прохода, ни отметки, ни одного чёрного плаща кроме нас с Машей.

Я читал построчно, фиксируя инквизиторской памятью каждую запись, и складывал. Тот, кто взял взвод на поводок, прошёл здесь, через эти самые ворота, и не оставил в бумаге следа. Внушение в империи под полным запретом, без оговорок и без скидок на чины: за такое род лишают статуса, а виновного отправляют на каторгу. Предел дозволенного был только у ордена. В чужой голове дозволялось стереть свидетелю лишнее ради его же защиты, и я сам собирался нынче этим пределом воспользоваться. Но вести чужими руками взвод на убийство — черта, за которую не заходят.

Но кто-то зашёл.

Работал тот, кому запрет не писан.

Раз журнал молчит, оставались головы. Только десять голов разведки сидели пока за замком покрепче любого журнала — за собственной кровью. Антимагию из неё ещё не вымыли, а пока она там, читать бойца без толку: наведёшь щуп, а он гаснет в мокрой вате. Гнать её из крови — наука отдельная, глухая, мало где ей учат, и я пошёл в госпиталь глянуть, как дела с излечением.

Госпиталь занимал длинную галерею в глубине горы: ряд коек, побелённый камень, дух спирта и травяных отваров. Полунин хлопотал в своей стихии в белом халате поверх профессорского пиджака. Он переходил от койки к койке, и рядом, не отставая, вился его протеже.

— Игорь Юрьевич! — аспирант заметил меня первым и просиял, будто мы старые приятели. — Вы гляньте, какой случай привезли! Антимагия в крови, да столько людей разом! Я про такое одни лекции слышал, а тут — пожалуйста. И чистим знаете чем? Отваром Ивана Михайловича, его собственная разработка. С ним пестовский эликсир берёт антимагию вдвое быстрее!

— Будет тебе, Юра, — буркнул на аспиранта Полунин, не подняв головы от повязки. — Баловство, а не разработка. Знаю пяток трав, что подстёгивают пестовские эликсиры, общее укрепление, вроде доброго бульона при простуде. Лечит эликсир, а этот моей травке чужую славу приписывает.

— С антимагией прежде работали? — спросил я.

— Бог миловал, — Полунин разогнулся и обтёр руки. — Чтобы столько народу разом — впервые вижу. Ну да ничего страшного, кровь у бойцов чистая уже наполовину, через полчаса первых поднимем.

— Как раз то, что мне надо. Тогда по одному посылайте, с сопровождением.

Профессор настороженно глянул на меня и кивнул.

Я вернулся в допросную и вскоре ко мне потёк ручеёк из больных.

Первым привели Кожина — длинного, худого как жердь воздушника. Я усадил его напротив, положил ладонь на затылок и пошёл в верхний слой.

Память легла передо мной ровная, гладкая, без единого шва. В верхнем слое лежал приказ. Чёткий, спокойный, служебный — такие отдаёт своё командование и никакое другое: в квадрате у старой усадьбы засел опасный еретик, всех, кто выйдет из подземелья — нейтрализовать. Кожин помнил, как исполнял: свою позицию, свой сектор, свой огонь. Ни тени сомнения, обычная армейская работа. А вот кто отдал приказ, чьим голосом, при каких бумагах — пустота. Затянуто было гладко. Стало ясно, что тот, кто это писал в его сознании, работал не второпях.

Крутить такую запись бесполезно. Швов нет, зацепиться не за что, чужое от его воспоминаний не отделить. Работал настоящий мастер. Я даже не стал пробовать, тратя на это силы.

Что сделал — стёр из его памяти Анну у костра. Осторожно, по краю, один образ: рука с флягой, тёмные волосы, «пей, служивый». Убрал начисто и затянул пустоту соседними воспоминаниями, чтобы не зияла дырой. Анна этой ночью не поила никого. Так теперь помнил Кожин, и так будет помнить всякий, кого я нынче открою. Право на это у инквизитора есть.

Пока я работал с Кожиным, лекари дочистили следующего. Потом ещё одного, и в каждой голове я находил то же самое.

С Ивановым вышло всё так же. Капитан смотрел на меня исподлобья, как смотрят на начальство, спутавшее все карты, ведь он точно помнил, что вёз к этому имению меня вместе с Машей. А то, что я ещё оказался и «еретиком» — ну, бывает. Разубеждать его в обратном я не собирался.

Разведка молчала о главном — о том, кто вложил ей приказ. Оставался единственный след, сам этот кто-то тоже прошёл через крепость, живым человеком, мимо живых часовых.

Смены Рогов поднял обе: утреннюю, что провожала разведгруппу, и вечернюю, к чьему посту группа должна была вернуться.

Утренняя оказалась чиста. Я прошёл всех по верхнему слою — ни шва, ни заглаженного места, ни одной чужой тени. Группа вышла в семь ноль-ноль, штатно, своим ходом, и больше в то утро у ворот ничего не случилось. Прикопаться не к чему.

А вот с вечерней мне повезло. У старшего смены память в том месте, где полагалось быть вчерашнему вечеру, оказалась заглажена. Не стёрта, а лишь заглажена, как заметают след метлой: вроде и ровно, а видно, что рука прошлась. Старший помнил, как заступал, помнил ужин, помнил пересменку. А кто и как прошёл через ворота в те часы — из памяти вынули, края подрубили.