Значит, вот где верхняя планка. Пётр — сильный. Полунин — на голову выше Петра. А Волкова к этому лучше вовсе не подпускать.

Мой собственный зоокинез так и не открылся. На пятом уровне должен был, но дар видеть попаданцев вытеснил, так это объяснял Пётр. Зверя на поводок мне не взять никогда.

Зато зверю можно солгать.

Хотя, может, тоже развлечься? Поиграть на инстинктах тварей, внушая им про лёгкую добычу где-то рядом. Но нет, не стоит. Мне ещё работать, а источник после общения с Марией наполнился лишь на две трети, и жечь его ради развлечения, когда тут и без меня справляются, смысла нет. Но, признаюсь, мне было интересно наблюдать, как работают другие.

Заодно следил за аристократами из соседней секции. Четвёртый уровень у дамы, пятый у водника и усатого, у молчаливого землевика шестой. Сами по себе ничего особенного, но связки заклинаний у всех четверых стояли непростые, обкатанные, такие в учебниках не печатают. Родовые. Такое копится поколениями и чужим не показывается. Что ж, хоть посмотрю.

— А вы так можете? — Ванька, осмелев, повернулся ко мне. — Инквизиторы же тоже маги жизни. У вас же…

— А ну цыц! — Юра дёрнул его за рукав. — Нашёл, кого спрашивать. Смотри лучше, как профессор работает.

Сам он, впрочем, глянул на меня с тем же вопросом в глазах — только вслух не задал.

— Сударь, — над ухом возник проводник. — Не желаете сверху посмотреть? У нас два смотровых купола на вагон, один сейчас свободен, аккурат напротив соседней секции. Инквизиции — без очереди.

А почему бы и не посмотреть?

По дороге к лесенке снова глянул на соседей. Усатый работал вальяжно, не вставая, — три огненных шара подряд, пауза, ещё три, и каждый ложился точно. Дама поднимала обе руки, и воздух за щелью густел: воронка срывала с земли щебень и хлестала им по зверью широкой горстью. Водник цедил из кувшина тонкую струйку, та леденела у пальцев и уходила короткими злыми стрелами. Землевик не пускал в щель ничего — держал ладонь на раме, и перед бегущей тварью земля вставала гребнем, ломая ей шаг, а дальше добивали другие.

Красиво работали, ничего не скажешь. Экономно.

Проводник спустил лесенку, и через минуту я стоял в металлическом куполе на крыше. Круговой обзор через смотровую щель, сам купол свободно ходит по кругу, на уровне рук две амбразуры под кисти — огневая точка боевого мага. Я повернул купол по ходу.

И сначала не понял, что вижу.

Равнина шла до горизонта. И она двигалась. Серо-бурая бугристая шевелящаяся масса, в которой угадывались спины, горбы, костяные щитки. Словно рябь на воде, только размером с уезд.

Миграция раз в три года бывает большой. Внутри большой ходят волны. Та, что катилась сейчас через равнину нам навстречу, мелкой не была.

Я начал считать крупных, но бросил. Их было минимум три десятка в одной только ближней полосе. Броненосцы. Двое шестиногих, каждый выше пятиэтажного дома, шли ровно, не спеша, и мелочь расходилась перед ними сама. Дальше, у кромки, что-то стояло неподвижно, и я не сразу отделил его от развалин.

Позади, в километре, по расчищенному пути ползли четыре товарных.

Пулемётные башенки на соседних вагонах провернулись, стволы пошли по дуге, захватывая секторы. И замерли. Магам подпитка придёт сама, а патроны в этом составе не растут. Значит, пулемёты держат на тот случай, когда магии уже не хватит.

Ударило главным калибром. Поезд содрогнулся.

Ещё раз.

Ещё.

Орудия больше не делали пауз — били подряд, в темп, как молот по наковальне.

Восемьсот метров до кромки.

Пятьсот.

Триста.

Рука невольно потянулась к кобуре.

Сто.

Дальше считать смысла не было.

Волна тварей вошла в зону огня, и передней линии просто не стало. Полсотни амбразур с левого борта ударили разом. Огонь пошёл первым. Огонь всегда идёт первым. Следом лёг лёд, за льдом полетели камни и воздух.

Вторая волна тварей шла по телам первой, проваливаясь в мягкое.

Ударило главным калибром в голове состава. Через полсекунды в хвосте. Дрожь по раме состава, купол тряхнуло, с потолка сыпануло ржавой пылью, в зубах зазвенело. Ещё раз. Ещё. Орудия работали в темпе, и между двумя ударами я успевал сосчитать лишь до трёх.

Третий снаряд разорвался иначе, без осколков, над местом падения развернулась огненная воронка, она выжгла круг шагов в тридцать и опала. В дело пошли макры.

Часть зарядов была усилена магическими кристаллами, и снаряд ложился огнём, воздухом, водой или камнем. Ближе к хвосту ударили воздушным, и серый жгут прошёл над полем наискось и уложил мелочь, словно косой.

Шестиногий принял простой снаряд в грудь. Сел на задние, поднялся, пошёл дальше. Второй, магический, снёс ему башку, и туша прошла ещё десяток шагов, прежде чем завалиться поперёк собственного следа. Мелочь полезла на неё как на холм.

Никто не разбегался. Миграция не разбегается, у неё есть направление, а поезд шёл поперёк.

Скорость мы не сбросили. Ни на километр. Правило тут простое: встал — значит, умер. Машинист его знал, и всё, что творилось вокруг, его не касалось.

А под колёсами состава хрустело, тащило, било в раму. Кто-то довольно внушительный проехал так метров двести, цепляясь за днище, пока не сорвался.

Я провернул купол по кругу.

С правого борта — спины. Те, кто перевалил пути раньше, чем мы оказались на них. Твари уходили вслед волне и не оборачивались. Миграция не разворачивается. По уходящим не бил никто, незачем. Полоса там лежала вытоптанная до земли, по ней волна уже прошла.

Слева клином шли броненосцы, главный впереди, остальные в его след. Второй шестиногий держался в четырёхстах метрах, параллельно путям, и в его сторону не бил никто: далеко, не достанут, а лишь разозлят.

Купол на соседнем вагоне занимал огневик. Из его амбразур хлестало длинными языками, вниз и вбок, по крыше тянуло гарью и жжёным мясом. Металл вокруг его рук налился вишнёвым, как заготовка у кузнеца перед ударом молота.

Я не тратил источник. Я считал.

Ширина полосы. Волна шла лентой поперёк дороги, километров семь, может, восемь. На такой скорости двенадцать минут. Двенадцать минут вот этого.

Плотность. У самой насыпи крупных больше, чем в двухстах метрах, и разрыв растёт. Значит, часть привлекла не миграция, а шум и кровь сородичей, и чем дольше мы здесь, тем больше их станет у путей.

Расход. На крупную тварь из амбразур уходило по пять-шесть зарядов. Мелкой хватало одного, да её всерьёз никто и не брал, сама гибла под общим накрытием. Роскошь. Так работают первые минуты боя.

Позади, в километре, по расчищенному ползли четыре товарных. Ради них всё это и затевалось. Мы идём, чтобы прошли они.

Рука так и лежала на рукояти револьвера, убрал её.

Рёв снаружи стоял сплошной, без отдельных голосов.

Пятая минута.

На седьмой я заметил, что тварей стали валить ближе.

Раньше их разбирали метрах в ста, на подходе, и до насыпи доезжали ошмётки. Теперь били в полста. Потом в тридцати. Один из броненосцев дошёл до самого щебня, ткнулся в него мордой и только там сложился, так что я успел рассмотреть сколы на его щитках.

Вода у водников закончилась. Двух кувшинов хватает надолго, если считать каждую стрелу, а считать тут уже никто не мог.

Огонь пошёл реже и короче. Уже не шары, а короткие плевки в упор.

И тогда над крышей впереди идущего вагона провернулась башенка. Ствол пошёл вниз, поймал скопление тварей и застучал. Через полминуты вступила вторая, потом третья, и по крышам посыпались гильзы, как горох по жести.

Восьмая минута. Бой.

Сверху я разглядел всё, что мог, а огневая точка подо мной простаивала. Внизу дробовик и свои, а сюда пусть лезет тот, кому есть чем работать через эти амбразуры. Я развернул купол, нащупал ногой лесенку и спустился.

В вагоне стояла духота. Водники высушили воздух до звона, в горле першило, тянуло горелым. По проходу катался пустой кувшин, и никто его не подбирал.