Полунин.
Я знал, что он собирается со студентами в «Братск», но что мы окажемся в одном вагоне во второй раз, даже не мог подумать.
— Игорь Юрьевич, — старик остановился у моего места, ничуть не удивившись. — Стало быть, снова попутчики. Дорога любит такие шутки.
— Иван Михайлович.
Он сел напротив, окинул меня долгим взглядом.
— В Балтийск?
— В «Братск».
— Так нам и дальше по пути.
Я пожал плечами.
Рядом с ним устроился Юра с толстым справочником под мышкой, кивнул мне как старому знакомому. А ещё через минуту в проходе появился студентик из молодых. Совсем ещё мальчишка, с тощим чемоданом, крутил головой в поисках места.
— Иван Михайлович, а мне не хватило…
— Садись к нам, — не оборачиваясь, сказал профессор.
Мальчишка просиял, шагнул в купе, увидел мой плащ, лежащий рядом на сидении, потом взгляд остановился на нашивках ордена, и сияние сползло с его лица вместе с половиной румянца. Парнишка сел на самый край скамьи, подобрал ноги и уставился в амбразуру с таким усердием, будто за ней уже появились твари.
Зря старался. В щели пока виднелось одно депо.
Пять путей, вырубленных прямо в скале, и все заняты: наш бронепоезд и четыре товарных. Последний как раз выехал из телепорта и остановился на соседнем пути.
Три коротких гудка. Наш ответил четвёртым, длинным.
Поезд тронулся, и за амбразурой поплыли арсенал, часть крепостной стены, приземистое здание комендатуры, вот и вся крепость. Потом ворота, темнота туннеля, и через полминуты в щель ударил свет.
Мы выехали из горы.
Крепость Новоархангельска стояла почти на самой вершине. Поезд, вырвавшись из туннеля, пошёл вниз по виткам склона. С высоты открылся мёртвый город. Он лежал на трёх вершинах, соединённых седловинами, и стекал вниз кварталами. Улицы угадывались по прямым просветам, кровель не осталось нигде, из окон вторых этажей торчали деревья, дороги вспучены корнями.
— А почему мы так тихо ползём? — не выдержал мальчишка на краю скамьи. — Я думал, бронепоезд быстро едет.
— Юра, объясни Ивану, — не отрываясь от бумаг, сказал Полунин. — Тебе всё равно скоро самому стажёров вести, вот и тренируйся.
Аспирант приосанился, будто ему подарили аудиторию. Похоже, к преподаванию он давно примеривался и отмашки ждал как награды.
— Потому что мы не поезд, а голова каравана, — начал он с удовольствием. — За нами четыре гружёных товарных состава, которые спускаются с горы медленно. Мы идём первыми и стягиваем на себя всё, что вылезет к путям, а они по расчищенному следуют позади. Погоним — товарняки отстанут и пойдут по нерасчищенному. Так что скорость у нас не полная, а для дела.
— А трофеи? — Ванька подобрался. — Мы же столько зверья набьём. Макры как доставать будем?
— Макры, — усмехнулся аспирант. — Макры достаются городу и дороге. Всё, что набито с поезда, отходит в казну прибрежного города Балтийска и пестовской дороге. Подчистую.
— Как это? Мы бьём, а они забирают?
— И правильно забирают, — Полунин отложил бумаги. — А бронепоезда, по-твоему, кто снабжает? Снаряды, ремонт, топливо, команда — это всё макры. И стены Балтийска от зверья держат тоже они. Ты сам-то, голубчик, по какому билету едешь?
— По бесплатному… который дорога учащимся выделяет.
— Вот. И проезд твой из этих макров оплачен, и практика. К слову, это единственная колония императора, где налогов нет вовсе. И это уже не один десяток лет держится.
— Офшорная зона, — вставил Юра со смешком.
— Какая зона? — не понял Ванька.
— Не бери в голову, это из экономики. Да и какие тут офшоры — в остальных колониях у нас налоги и так вдвое ниже, чем на большой земле. Меньше некуда.
Пестову, стало быть. Дорога Пестова, охота Пестова, и целая колония живёт без налогов, потому что за неё платит одна фамилия. Я запомнил и отложил к тому, что накопилось за последние дни, вслух ничего не сказал.
Через час, как только поезд спустился с горы и начал петлять между холмами, по проходу пошли служащие с кувшинами, литров по двадцать, без крышек, и расставляли их у ног магов воды.
— Экономьте, судари. Не более двух на мага.
Глухой рёв.
— Есть! — заорали где-то в голове вагона.
Хлопки посыпались из амбразур соседних вагонов, судя по звуку, в них ехали сплошь огневики. Метрах в трёхстах на склоне поднималась серая туша с плоской костяной башкой, и в неё один за другим уходили фаерболы. Огонь ушёл первым, огонь всегда идёт первым: бьёт далеко, накрывает широко, и жалеть его не приходится — знай подпитывай. Следом заработали водники: ледяные стрелы срезали мелочь, появившуюся из укрытий, кто-то из воздушников метнул копьё, а над дальним пригорком закрутило пыльный жгут, не то смерч, не то просто баловство.
Наш вагон в этом почти не участвовал.
— А нам что делать? — заныли студенты у соседней амбразуры. — Может, хоть по мелким? Мы бы тоже…
— Чем? — обернулся Юра. — Клизмой? Вы медики, ваша магия зверя не берёт. Ваше дело сейчас другое: щупайте. Тянитесь к тварям, ловите их ауры, учитесь различать. Когда ещё вы столько зверья разных видов встретите? Миграция идёт, её саму чувствовать надо. У кого из вас задатки зоокинеза? Двое? Вот вы и пробуйте, только мелких берите, самых глупых. Остальные — сканируйте и запоминайте.
— А чего господа не стреляют? — Ванька кивнул в сторону головной секции, где аристократы преспокойно пили кофе.
Ответ прилетел сам, из-за перегородки.
— Мы бы и постреляли, юноша, да смысла нет, — лениво отозвался усатый. — Тут зверь идёт штучно, на всех не хватит: пока один вылезет, в него полсостава разрядится. На равнине валят скопом, вот там каждому достанется. А у стен Балтийска их и вовсе в кучу сгоняют, приманкой. Своё мы возьмём там, а не здесь.
Полунин начал работать тоже не сразу, а только когда состав объехал очередной огромный холм и лёг на равнинный путь.
Из распадка выкатился платибелодон — туша больше грузовика, лопата вместо нижней челюсти, шкура складками. Таких я в колониях навидался: медлительные, тупые, страшные только массой. Этот вылез на открытое пространство, повёл башкой — и вдруг развернулся и ударил в бок собственному сородичу.
— Начал! — взвыли студенты. — Иван Михайлович начал!
— Тихо вы! — шикнул на них Юра. — Смотрите лучше, как профессор работает. Сканируйте, запоминайте каждый заход. У кого дар откроется, по этой памяти учиться будете.
Старик сидел напротив меня, не глядя в амбразуру, и держал два пальца у виска. Лицо спокойное, дыхание ровное.
Платибелодон разметал своих, прошёл сквозь мелочь, как каток по мелким камням, вышел на открытое пространство и встал боком к путям. В подставленный бок ударило разом с полдюжины магических снарядов из амбразур. Туша сложилась.
А из распадка уже выходила следующая — и тоже пошла не туда, куда собиралась.
Юра тем временем и сам тянулся к зверью: взял кого-то помельче, судя по тому, как у путей заметалась и завертелась волчьего склада тварь, огрызаясь на пустое место.
— Не так, — обронил Полунин, не открывая глаз. — Ты ей волю ломишь, а воля тебе не нужна. Не борись — подведи. Подставь её под удар, и всё. Видишь платибелодона? Веди своего ему под ноги. Или к поезду, кто-то с поезда запишет победу себе, пусть. Ты-то знаешь, что без тебя тварь бы не подставилась.
Я не смотрел на тварей. Я смотрел на старика и мерил.
Петра я видел в деле у храма, когда из портала вывели сколопендру в роговых пластинах, метров шести. Мария тогда порвала чужой поводок, и Пётр перехватил тварь на лету, развернул на сектантов и держал весь бой. Сильнейшая работа, но он держал одну, на пределе, в голос, и после того боя его шатало. Волков против Петра — мелочь: рыскунов друг на друга натравить, крупную взять с натугой и ненадолго, а после сидеть с серым лицом.
Полунин брал тушу в шесть с лишним тонн, как берут котёнка за шкирку. Доводил, ронял под чужой залп, отпускал, и следующая шла у него уже через десяток секунд. И он не терялся между двумя тварями, ещё успевал выслушать Юру и поправить его технику.
