— А ты сделай, чтоб не ковырять.

— А ты плати вдвое, сделаю самоочистной. Только его, чтоб ты знал, всё равно вытряхивать надо.

Дальше пошла приёмка. Завели все четыре машины, молодой гонял их по двору кругами, поднимая пыль до крыш, старший щупал подвеску, фильтры, крепёж багажников. Фиолетовый не отрывался от блокнота и всё записывал. Морозов сидел у ворот в тени и в торг не лез, но по лицу было видно, что вмешается, если понадобится.

— Ну, показывай, чего нового наставил.

— На месте покажу, на вашем песке, на подъёме. Тут двор утоптанный, тут любая поедет.

— Хитрый ты, Иваныч.

— Честный. Посмотришь на подъёме — сам цену прибавишь.

— Цену мы уже вроде назвали.

— Назвали. Но после подъёма накинете, — Моисеев улыбнулся.

— Ладно, грузимся, — старший махнул рукой. — Подгоняй машину.

Из-за ангаров выкатился грузовик с тентом и стал сдавать задом к воротам. На левой дверце белым стояло «УШ-8».

Вездеход был тот самый. Вчерашний, с причала.

Скан упёрся в кузов и оборвался, внутрь кабины было не заглянуть, хотя за рулём кто-то сидел и крутил баранку. Всё сходилось до последней мелочи.

Фиолетовый сунул блокнот за пазуху и полез в кузов принимать крепёж. Теперь он стоял к воротам лицом, и лицо это я тоже помнил: вчера он курил у пакгаузов, не спуская глаз с трапа. Второй слева из троих.

Выходит, караулившие на причале и заказчики Гены — одни и те же люди?

Они загрузились, ожидая стариков. Геннадий с Анатолием поспешили в ангар, чтобы поехать следом на старом грузовике.

Дойдя до меня, Морозов спросил вполголоса, не поворачивая головы:

— Ну что, углядел? Есть кто не из этого мира?

— Есть. Тот, что с блокнотом.

— Этот? — Гена скосил глаз на опустевший двор. — Первый раз его вижу. Заказчики каждый год с главным приёмщиком новых отправляют.

— Вчера он стоял на причале. Из тех троих, что ждали инквизитора. И грузовик этот тоже был вчера.

Геннадий застыл у приоткрытой двери вездехода, а Анатолий смотрел на меня с прищуром.

— Я передумал. Возьмёте с собой?

Морозов ответил первым.

— Я вчера полночи прикидывал, как тебя уговорить поехать с нами, — он снял очки со лба и надел как положено. — Так ничего и не придумал. А ты сам напросился.

— Погоди, — Гена перевёл взгляд с него на меня. — Погоди-ка. Как это с нами?

— Так это. Вещи в кузов, сам в кабину, — Морозов уже шёл к створке. — По дороге поймёшь.

Собрался я за минуту. Сумки и чехол улетели в кузов, к ящикам с запчастями, сам сел на диван во втором ряду. Моисеев завёл мотор и выкатил грузовик из ангара, Морозов прикрыл за нами створку, навесил замок и забрался на переднее сиденье.

Пока катились вдоль гаражей, я перезарядил револьвер: выщелкнул барабан, загнал свежие, сунул за пояс. Дробовик остался в чехле — доставать его в кабине всё равно негде.

Гена молчал до самого поворота к воротам из города, а на повороте вдруг хлопнул ладонью по рулю.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Я ж их там всех почти знаю. В лицо, по именам. Ночевал у них столько раз, и хоть бы что. А они, выходит… — он не договорил и мотнул головой.

— А теперь, дружок, ночевать там не будешь, — отозвался Морозов. — Вот и вся разница.

— Утешил.

— Сколько до прииска? — поинтересовался я.

— Полдня, — Гена глянул на меня в зеркало. — Расслабься. Можешь вздремнуть.

Спать я не собирался. Полдня дороги — за это время с людей из внедорожника впереди можно снять всё: кто такие, о чём думают, чего ждут. Я потянулся щупом вперёд и упёрся. Скан дошёл до стенок кабины и вернулся ко мне, как мяч от стены. Контур глушился в обе стороны, и внутри я сидел слепой.

— Что, непривычно? — спросил Морозов, не оборачиваясь. По голосу слышалось, что он улыбается.

— Непривычно. Я думал хоть по верхам пройтись у этих, впереди.

— Через кузов пройдёшься. Ворота проедем — вылезешь.

Я оглянулся. За спинкой дивана, в задней стенке кабины, в тенте была форточка. А ведь вчера Гена ею хвалился: откроешь — и кабину продувает насквозь.

У городских ворот солдат записал номер авто, спросил, сколько людей, и махнул, чтоб проезжали.

За воротами я открыл форточку, перелез через спинку дивана и устроился в кузове, подтянув ящик к заднему борту. Откинул угол полога и сел лицом к дороге. Скан отсюда шёл свободно. Тент есть тент, медной ленты по нему никто не тянул.

Пустыня оказалась не такой, какой её рисуют в книжках. Барханов я так и не увидел. Шли по щебню, утрамбованному словно катком, потом по солончаку: белая корка, потрескавшаяся ровными квадратами, и в ней старая колея, вдавленная намертво. Дальше поднялись каменные гряды, рыжие понизу и выгоревшие добела сверху.

Дорога по «Братску» не шла напрямик. Она вилась от низины к низине, и в каждой стояли сухие пальмы. Стволы держатся, крон нет, одни обломанные черешки торчат вверх. Когда-то здесь цепочкой лежали оазисы, и дорогу вели от воды к воде. Вода кончилась. Дорога осталась.

Ещё через полчаса у самой колеи я заметил остов грузовика, ободранный до рёбер, кабина смята, песку намело до середины дверцы. Из кабины на него никто не оглянулся.

Скан я держал на головной машине. В ней ехали трое.

Водитель думал про сцепление, потянет ли оно ещё в горку или всё же надо было вчера менять, и про обед. Старший прикидывал дни, сколько осталось до конца смены и отпустят ли в этот раз к семье на побережье или опять заволокитят. Молодой думал про новые мотоциклы. Как сядет, как пойдёт по подъёму, как его увидит какая-то Нюра. Ещё про долг в лавке и про девять дней до получки.

Обычные люди, обычные мысли. Я слушал вполуха и смотрел на дорогу.

Тревога пришла на третьем часу.

Просто стало ясно, что надо уходить. Сейчас, в сторону от дороги, за гряду, и там бежать, что есть сил.

Я повёл глазами по грядам — пусто.

И этого хватило. Страх опирается на что-то — на звук, на тени, на запах. А этот висел сам по себе и тянул в одну сторону.

Принесённый.

Щуп по кругу.

Слева, двести метров, под козырьком гряды. Есть.

Ещё в пятидесяти, у самых камней. Есть.

Двое.

Теперь себя. Внушённый страх лежал поверх моих мыслей тонкой плёнкой, зацепившись мелкими крючками. Я открыл источник, поднял тепло к затылку и повёл его под плёнку, снизу, отделяя своё от наносного. Подрезал. Взял край. Снял одним движением, как снимают присохший бинт, быстро, пока не передумал.

По краю сознания осталось звенеть.

Пусть звенит.

Я поднял голову и понял, что опаздываю.

Внедорожник ушёл с дороги влево. Передние колёса поймали промоину, машину развернуло и посадило на брюхо.

Двери распахнулись разом. Побежали все трое — влево, к камням.

От меня до них было под сотню метров. Вцепился в ближнего, в водителя. Нашёл в верхнем слое натянутую нить приманки и пережал её, грубо, без церемоний. Водитель встал, как споткнулся, и заозирался.

У старшего та же нить тянулась туже. Пережал. Он сделал ещё четыре шага и осел на колени, схватившись за голову.

Молодой ушёл дальше всех. Я дотянулся, нашёл нить и попробовал порвать, но тщетно. Парень бежал к камням, и с каждым шагом его держало крепче, чем мог держать я.

Открылось окно, у самой кабины ударил карабин Морозова. Из «УШ-8» стреляли тоже.

От камней отделился один. Он не спеша двинулся навстречу бегущему.

Мне удалось оборвать нить, связывающую молодого с тварью.

Парень застыл, его повело в сторону. Огляделся. Заметил машины далеко позади, шагнул назад. Но не успел. Тварь рванула вперёд и откусила за раз половину тела. Останки упали на песок.

Карабины били по монстру не переставая. Тварь просела на передние складки, дёрнулась и потекла за камни куда быстрее, чем выходила. Вторая не показалась вовсе: выстрелы её спугнули, и через минуту щуп потерял её за грядой.

Стало тихо. Только мотор внедорожника молотил на холостых в канаве.