— Я их сорок лет по одному собирал, — сказал мужчина наконец. — По присказке, по паузе, по крохам. И каждым горжусь. А ты по трапу сошёл и за минуту девятерых насчитал.

Он повертел очки и посмотрел сквозь них на свет из ворот.

— А город? Что в городе?

— Каждый двадцатый. Считал от пристани досюда, вышло двадцать два на пять сотен. Почти все без источника, работяги. Мысли как мысли: долги, тесто, насос сломался.

Морозов положил очки на верстак и долго молчал.

— Вот так и живём, — сказал он. — Ладно. Жара спадёт, ангар закроем, тогда и обсудим. Такое на трезвую голову… — и он махнул рукой.

— И ещё одно. Кабина того вездехода для меня оказалась глухой. Двери закрылись, и я перестал видеть попаданцев.

— Так контур по кузову, — Гена выглянул из-за колеса. — Обычное дело.

— Обычное?

— Тут — обычное. Да чего рассказывать, я тебе покажу. У меня у самого на кабине такой стоит.

Он мотнул головой в дальний угол ангара, где под брезентом горбилось что-то большое, с грузовик размером. Я ещё на входе отметил этот горб и решил, что запас железа.

— Сейчас с вилкой закончу и всё покажу, — Гена поднялся и хрустнул спиной. — Завтра с утра заказчики приедут с приисков за пустынниками. Примут, поторгуемся, а после грузимся и идём с ними, сдавать на месте.

— А на месте-то зачем, если завтра в ангаре показывать будешь?

— А затем, что я им в этом году кое-что новое поставил и хочу показать в деле на песке. Покажу как надо — возьмут дороже. Ты с нами поедешь?

— А это надолго?

Моисеев пожал плечами.

— Тогда, пожалуй, по городу пройдусь, — я посмотрел на Морозова. — Мне надо справки навести про одного бывшего военного. Но на заказчиков ваших утром взгляну.

— Взгляни, взгляни. Заодно скажешь, кто из них не из этого мира.

Я кивнул.

— Ночевать будем здесь, в ангаре, — Гена махнул в дальний угол, где вдоль стен стояли четыре кровати.

— Ангар твой что ли?

— Мой, — ответил моторист. — Посчитал как-то, сколько тут на постой уходит, плюнул и купил. Тут тебе и склад, и мастерская, и спальня. И книгу постояльцев никто не ведёт.

Последнее он сказал, не глядя на меня, и по голосу выходило, что про книгу постояльцев он подумал раньше меня.

Морозов наконец вспомнил про очки и надел их. На лоб.

К вечеру железная дверь ангара начала остывать, защёлкала: за день металл на солнце набрал жара, раздался, а сейчас, когда жар стал спадать, начал сжиматься, потрескивая, как остывающая печь. Сам ангар, каменный, белёный, держал прохладу даже в полдень. Иначе тут никак.

Ужинали у верстака. Гена выудил из корзины Клавдии Петровны последний уцелевший пирог, рыбник, а из-под верстака достал бутыль с тёмным стеклом.

— Финиковая, местная, — сказал он. — Сносит наповал.

Под первую говорили о пустяках. О том, что вода тут дороже топлива и её возят цистернами. О том, что стену подновляют третий год и всё никак не закончат. О том, что Клавдия Петровна кладёт в рыбник лук слоями, а не вперемешку, и в этом как раз весь смак.

Потом Гена вспомнил про обещанное и повёл нас в дальний угол, стягивая на ходу брезент.

Вездеход оказался старым, с латаными бортами, переваренными в десятках мест.

— Купил, когда одна из шахт парк обновляла, — Гена хлопнул по крылу. — Отдали по дешёвке, за смешное.

— По дешёвке, — хмыкнул Морозов. — Он за него целый мотоцикл отдал.

— Прототип! Он и не ездил почти.

— Вот я и говорю: целый.

Гена отмахнулся, открыл дверцу и провёл пальцем по притвору. Под уплотнителем шли широкие полосы меди, и такие же тянулись по стойкам, по краю крыши и по низу стёкол.

— Лента по всему кузову, кольцом. Дверь прикрыл — контакт сомкнулся. А замыкается всё вот сюда.

Он откинул сиденье. Под ним, в кожухе, стояла серая ребристая коробка, на боку литое клеймо: «П» в зубчатом венце, а под ним пятизначный серийный номер.

Пять дней в архиве научили меня узнавать это клеймо.

— Это не моя работа, — сказал Гена, не дожидаясь вопроса. — Машина такой с шахты пришла. Тут их для всех местная мастерская переделывает, я внутрь не лезу.

— Гена, это же антимагический модуль. Серийный.

— Ну, мужики говорили, на бронеавтомобиле «Руссо-Балта» такие же стоят, только там их четыре.

«Руссо-Балт» — броневики для тех, кто ездит с охраной. Очередь на годы вперёд, цена как у дома с садом. А тот же серийный модуль сейчас стоял под сиденьем списанного шахтного грузовика, отданного за старый мотоцикл.

Нонсенс.

Я опустил сиденье на место. Ай… не сейчас. Этот узел с ходу не развяжешь. Но на заметку взял.

— За внешним кольцом многое есть, чему в столице быть не положено, — сказал наблюдавший за моей реакцией Морозов. — Привыкай.

Вернулись к верстаку, налили ещё по одной, да и рыбник стоял недоеденный. Морозов посмотрел на меня поверх очков.

— Ты чего завис?

А меня уже поглотили другие мысли.

За восемь лет службы мы с Петром исколесили часть колоний вдоль и поперёк. Если сложить все командировки, в разъездах наберётся год с лишним. Вокзалы, гостиницы, управы, допросные — и улицы, полные народу, через какие я проходил, не оглядываясь. А месяц назад я уже был в самом большом городе, что находился за внешним кольцом — Ухинске. Видеть замещённых я тогда не умел. Дар отличал одно «сосуществование», вид редкий, штучный. Замещённые были для меня обычными людьми: хоть в очереди на перроне, хоть за соседним столом в харчевне. Выходит, тогда я мог идти сквозь толпу таких же фиолетовых, какие были здесь, не догадываясь.

А сколько могло вот так пройти в двух шагах от меня за всё время службы — уже не сосчитать.

— Анатолий Георгиевич, почему попаданцев тут так много?

Старики переглянулись, и я едва уловил лёгкую улыбку.

— Потому что тут меньше государства, — Морозов отломил корку рыбника. — На большой земле за каждым присматривают. В «Точке» ещё живут по гатчинским правилам, а дальше с каждым кольцом правил меньше. Артель вписала человека в ведомость, выдала робу — и человек есть. Медиков положено проверять раз в год, а тут проверяют раз в пятилетку, наскоро, по списку, да и то не всегда.

Я тут же вспомнил, как отказал Пономаренко в просьбе съездить в «Ухинск» на допрос магов жизни по спискам.

И вот теперь сижу за внешним кольцом и понимаю истинный масштаб бедствия.

— А секта?

— А что секта? В неё попадают единицы. Простой работяга ей без надобности. Пушечного мяса у них и так хватает, да и наёмники дешевле и молчат за деньги. Секте нужен человек со знанием или маг с потенциалом. Туда из простых попадают только те, кому деваться некуда: очнулся в чужом теле, языка не знает, бумаг нет, вокруг чужой мир. Таких подбирают тёпленькими. А кто обжился, у кого есть своя голова на плечах, тот живёт и молчит.

— И прячется, — Гена смотрел в свой стакан. — Я сорок два года здесь ставни на ночь закрываю. По закону я вор: занял чужое. А что хозяин мой к тому часу остыл, закону не интересно. Плаха.

Спорить не с чем. Правила из устава почти дословно.

Морозов забрал у Гены стакан и заткнул бутыль.

— Всё, отбой. Заказчики к восьми будут, а финиковая до добра не доводит.

Поднялись с первыми лучами. По холодку выкатили пустынники во двор. Я взялся за третий и получил от Гены указание катить «нежно, как невесту».

Потом я ушёл в глубину ангара. С солнечного двора этот сумрак не просмотреть и в упор, а мне из него было видно всё. Я усилил слух и стал ждать.

Заказчики подкатили в восьмом часу на внедорожнике. Трое мужчин в серых куртках не по погоде, сапоги выше колена. Приисковые.

Скан я повёл сразу. Один из троих подсвечивался фиолетовым — тот, что держался позади и писал в блокнот.

— Иваныч, — сказал старший вместо приветствия, — ты в том году обещал, что фильтр до конца сезона отходит.

— Он бы и отходил, если б вы его хоть раз вытряхнули. Я осенью вскрывал тот, что вы мне по гарантии прислали, так там песок коркой застыл, что и отвёрткой не ковырнёшь.