К обеду равнина закончилась.

Впереди из зелени поднялась серая стена, высотой с двадцатиэтажный дом, с башнями через каждые триста шагов. Дорога легла вдоль неё, оставив между собой и кладкой метров триста. Дальше, километрах в трёх, за краем стены виднелась ровная синяя полоса, и я не сразу понял, что вижу море.

Земля по левую руку выглядела вспаханной неумелым работником: воронки, оплывшие ямы, выжженные проплешины, битый камень. Чем ближе к путям, тем мертвее, а метрах в трёхстах уже начинались кустарник и первые деревца, дальше рощи, дальше нетронутый лес. Справа от дороги, до самой стены, росла обычная трава.

В пятидесяти метрах от полотна лежали кучи. Распотрошённые туши, сваленные одна на другую, и над каждой стоял купол. Перед нашим составом их снимали одну за другой, как крышки с кастрюль. И от леса сразу пошло движение.

— Ну и стол накрыли, — Ванька повёл носом. — За версту звать будет.

— Приманка, — сказал Юра, дожёвывая хлеб и ни капли не поморщившись от вони. — Купол и маскирует, и запах держит. Снимут перед поездом, и из леса потянутся твари. А пока накрыто — ничего нет.

— А после нас? — спросил Ванька.

— А после нас выпускают команды. Добить подранков, снять макры, стащить всё в кучу, и накроют заново. К следующему рейсу приманка готова.

Я смотрел на это всё и складывал. Стены осаждают круглый год, гарнизона на такое не напасёшься. А тут за тебя это делают пассажиры. Сами платят за билет, сами тратятся на амулеты и дополнительную ману. Да и уезжают потом довольные. Приманка бесплатная, из тех же тварей. Работа зачистных команд окупается макрами, а макры покрывают колонии налоги. Продумано складно.

Придумал это не охотник. Охотник считает добычу, а тут считали иначе: билет, макр, налог, и всё сошлось в одну колонку. И не в кабинете считали. В кабинете не додумаешься сгребать падаль в кучи и накрывать куполом, чтобы за ночь запах не выветрился. До такого доходит тот, кто сам стоял на щебне и смотрел, как маги от скуки палят в окно.

Почерк я знал. Два вагона под почтовые, чужой глаз скользит мимо, а внутри кожаные диваны и гараж. Тот же ход: чужая привычка работает на тебя, а платить за неё не надо.

Захар говорил, чей это приём. Деда, которого в семье звали так до последнего младенца. Значит, дорога его, и это его. Внук держит завет ломом, а дед держал вот этим.

У второй кучи состав отработал минуты за три, буднично, без крика и без азарта. Из амбразур било вяло, счёт никто не выкрикивал, а усатый к щели даже не подошёл, он остался сидеть, глядя в проход, где студенты пересчитывали бинты.

После перегона здешняя бойня смотрелась как тир при трактире.

— Быстро доехали, — сказал Ванька.

Проводник, собиравший по секциям стаканы, хмыкнул.

— Это у вас, сударь, быстро. Я на этой ветке двадцать второй год. Бойня у стен — вот и вся наша война, а миграцию на перегоне, да ещё и такую большую, вижу второй раз в жизни. Чтобы с коллемболой, так и вовсе впервые. Про такой рейс годами рассказывать в местных трактирах будут.

— М-да… — подал из коридора голос усатый, — а в трактир сходить — это идея здравая.

Проводник кивнул и пошёл дальше.

Юра, сидевший напротив меня, задрал голову к моей багажной полке.

— А сумки-то у вас седельные, — сказал он. — С креплениями под багажник и тяжёлые. Где мотоцикл? На грузовом следом едет?

— Нет. Списал. Отправил посылкой домой.

— Так вы что, без колёс?

Я кивнул, чего тут скрывать?

— Тогда вам в Балтийске к Моисееву заглянуть надо.

— К кому?

— Ну, Гена Моисеев, моторист. Его вся округа знает. Мастерская за складами, на отшибе, любой покажет. Руки золотые: соберёт что закажете и из чего скажете, да и достать через него можно и то, чего в лавках отродясь не бывало.

— Да зачем ему Гена? — Полунин не поднял головы от списка, что готовил на раненых. — При мастерской его приятель обитает, старик. Из ваших, из отставных. Вы его наверняка знаете.

— Как фамилия? — спросил я.

Он повернулся, глядя в потолок и вспоминая.

— Морозов.

Морозов.

Сразу вспомнил разговор с друзьями, когда они мне помогали в Хельсинки. Я тогда спросил Пашу, почему у него позывной «Кью». Паша хмыкнул и сознался, что сам толком не знает: прилипло и всё. Позывные в ордене раздавал Морозов, тот, что пришёл из госбезопасности. Сам придумывал, никого не спрашивал, и оспаривать не приходило в голову. Паша разок поинтересовался у него, почему «Кью», и получил в ответ:

«Потому что сидишь в мастерской и делаешь вещи, от которых потом зависит всё».

Паша не понял: «И что, это Кью?»

— «Ага».

На том объяснение и кончилось.

Волков тогда обронил, что Морозов слыл странным. А Паша заступился, что не странный, а другой. «Иногда скажет что-нибудь, сидишь потом и думаешь: откуда он это знает вообще? Такие вещи знал, которые… многие специалисты не знают».

Я ещё отложил себе на потом: поинтересоваться при случае, какой позывной достался Петру.

Вот и наступило это «потом».

— Знаю, — сказал я Полунину. — Заочно.

Старик кивнул и вернулся к списку, а я допил остывший чай.

Поезд вильнул к стене, не дойдя до моря совсем немного, и из щелей пропали и берег, и вода. Открылись ворота туннеля, состав нырнул под свод, в вагоне потемнело, а через минуту мы уже стояли в каменном мешке. Рядом с десяток путей, на двух дальних дожидались гружёные составы, вдоль стены тянулась платформа, и стены уходили вверх на добрых полсотни метров. Сверху мелкая решётка и голубое небо без единого облачка.

— Из вагонов не выходим! — громко объявил проводник. — Ждём последний товарный и зачистку!

Составы втягивались один за другим, лязгали стрелки. Потом снаружи заходили маги в брезентовых робах, и по обшивке пошёл частый стук.

В нашем проломе возникла усатая физиономия в туго затянутом капюшоне.

— Ого! — сказал мужчина, оглядев вскрытые секции. — Знатно вас разделало. Все живы?

— Все, — отозвался проводник.

— Чем это вас так?

— Коллембола. На равнине попалась.

— То-то я гляжу… — зачистчик поцокал языком. — Дурная в этом году миграция: то запаздывает на пару дней, а то вот такое устроит.

— Не то слово, — проводник махнул рукой. — Будто сговорились всей степью за один день пройти, а не растягивать на неделю, как прежде.

Тут зачистчика окликнули снизу, он гаркнул: «Держи!», перегнулся через рваный край, и под вагоном коротко полыхнуло. Потянуло палёным.

— Шустрая, зараза, — сообщил мужик и пропал.

После зачистки появились санитары. На носилках унесли водника. Полунин что-то быстро втолковывал им, пока мага перекладывали. Остальных пострадавших повели следом, всех до единого, и даму с перевязанной рукой, и усатого с ожогом в пол-ладони, давно им самим забытым.

В коридоре один из пассажиров, военной выправки, упёрся:

— У меня ссадина, сударь. Сса-ди-на.

— Так положено-с, — служащий даже не сбавил шага. — Ссадина от твари — не ссадина, а вопрос. Вдруг яд? Осмотр входит в стоимость билета, извольте пройти, через десять минут мы всех выпустим.

Военный хмыкнул и пошёл. Порядок мне понравился, и любезность тут ни при чём. Покойник на линии обойдётся дороге дороже любого лекаря, а дурная слава и того больше.

— Разместят в казармах при порте, — сказал Полунин, когда мы выходили из вагона. — Утром уходим первым же военным транспортом. Так что свидимся, Игорь Юрьевич. Братск городок такой, что при всём желании не разминёшься.

— Значит, до встречи.

Юра остановился рядом, поставил саквояж между ног.

— Про мастерскую. От вокзала через площадь и на набережную, там до конца, где краны. За кранами склады, второй ряд, там ворота с мотоциклом на створке, издалека видно. От ворот направо, вдоль забора, и упрётесь. Дальше жилья нет до самой стены, один пустырь, так что не промахнётесь.

— Найду. Спасибо.