Мысль эту я додумывать не стал. С тем, кто вписывает в воспоминания ложные события, разберусь позже. Сначала надо вытащить отсюда живых.

Кожин обмяк под моей ладонью и поплыл. Не из-за воздействия на него магии жизни, усыпить его я не мог при всём желании, антимагия в крови глушила любое воздействие, моё в том числе. Сам уснул, кровопотеря и шок взяли своё. Я подложил ему под затылок свёрнутый чужой китель и убрал руку.

Прошёлся вдоль остальных, проверяя ремни. Десять человек. Раненые, с антимагией в крови, дремали вповалку и без моей помощи. Они то выныривали, то проваливались обратно, тело добирало своё после ментального поводка. Целых, кого пули не тронули, я загнал в глубокий сон сам. Пусть спят до утра. Лучше спящий солдат, чем один вставший среди ночи под чужой волей. Лечить их я не стал, и не только потому, что антимагия сожрёт всё, что я в них волью. Источник у меня болтался почти на самом дне, а тот, кто держал этот взвод, ушёл, но не издох. Если вдруг вернётся, мне понадобится всё до капли. Так что жгут, перевязка, вода. Остальное долечат врачи в крепости.

Солнце стояло высоко, часа два пополудни. Я посмотрел на мотоциклы у колонн — целые, в тени. Прикинул расклад. Вчетвером уедем хоть сейчас: я с Захаром, Мария с Анной. До заката доберёмся к воротам.

А эти десятеро останутся лежать связанными посреди старого имения из захваченного монстрами мира. Раненые, с заглушёнными источниками, не способные ни отбиться, ни уползти. До первой ночи. То есть до сегодняшней.

Ну уж нет. Такой размен мне не нужен. Да, их сегодня использовали против меня, заставляя стрелять и магичить, но сознание их было взято силой. За такое не оставляют на съедение.

— Что делать будем? — Захар подошёл и опёрся на лом.

— Выбираться. Всем. Значит, нужны машины.

— Пойду тогда вездеходы гляну.

— Сходи.

Он спустился к воротам. Анна тем временем натаскала ломаных сучьев из одичавшего сада и сложила костёр недалеко от входа в подземелье.

Захар вернулся через полчаса с охапкой сухпайков и бросил их у костра. По лицу я всё понял раньше, чем он открыл рот.

— Игорь, всё плохо. Рации на обоих — вдребезги. И движки убиты.

— Бой? Осколки?

— В том и дело, что нет. Кто-то открыл кожухи и свернул нужное, а потом уничтожил. Знал, что крутить. Снаружи машины целы, а внутри… — он многозначительно покачал головой.

Я вспомнил тех двоих, что только в конце боя полезли наверх, а до этого всё время стояли у машин. Пока восемь лезли на нас, эти двое сделали свою работу: если группа ляжет — обрубить связь и ход.

Кто-то просчитал всё наперёд. Тот же кто-то, что вложил Кожину в голову моё лицо.

— Починить можно?

— Сходу не скажу, — Захар вытер ладони о штаны. — Один вездеход совсем мёртвый. Второй, может, и оживлю, что-то сниму с мёртвого, что-то с сектантских машин, которые я уничтожил, там железо то же, узлы схожие. Провожусь до вечера. А то и до завтра.

От связанных донёсся слабый звук, не то стон, не то мычание. Анна уже сидела над Кожиным на корточках и поила его из фляги. Он пил, давясь, и смотрел поверх горлышка на дочь Снежного как на что-то, чего в его картине мира не полагалось.

— Кожин, — окликнул я. — Когда вас хватятся?

Военный сглотнул. Слова из-за ранения шли рвано, с провалами.

— Разведка уходит на день… на три. А можем и неделями ходить. Раньше недели никто не… не придёт. Так заведено.

Врать ему сейчас незачем, значит, из крепости помощи не будет. А тащить десятерых связанных пешком — это не пять часов ходу, это все десять, и придём мы к воротам глубокой ночью. После заката Рогов не откроет никому, хоть покойная матушка стучись.

— Тогда так, — сказал я. — Захар, машина за тобой. Соберёшь к утру — едем с рассветом. Не соберёшь — с рассветом выходим пешком. А эту ночь стоим здесь.

Захар кивнул и пошёл вниз, к машинам, прихватив инструментальный ящик из мёртвого вездехода.

Мы поели у костра: армейские сухпайки, галеты, жестянки с кашей. После боя всегда так: сначала тело вспоминает, что оно живое и хочет есть, а голова догоняет позже.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь. И мне это не понравилось.

Тело сектанта на столбе вздулось за солнечный день ещё больше, но новой мошкары над ним не вилось. Да и не воняло оно совсем, что тоже было странно. Падальщики на такое угощение должны были слететься, но обходили имение стороной. Зверьё чует неладное раньше людей: то ли свежие всплески магии отпугнули, то ли двор кто-то уже застолбил за собой.

Рогов говорил про перевёртышей. Твари, что берут чужой облик, на солнце дохнут, живут по подземельям, а ночью выходят.

Солнце ещё высоко.

Но скоро пойдёт вниз.

Захар возился у машин до позднего вечера, и оттуда мерно позвякивал металл. Анна двинулась вдоль связанных с флягой — поить раненых. Дочь Снежного возилась с ними так, будто это её родственники.

Мы с Марией остались у костра вдвоём.

— Рассказывай, что это было.

Мария не сразу подняла глаза.

— Кажется, я вышла на пятый, — сказала наконец. Неуверенно, будто пробовала слова на язык. — Кажется. Источник ушёл в ноль разом, в один миг. Как у тебя тогда, в «Орске». Так бывает на переходе.

— Значит, пятый.

Вот оно. То, что я держал в голове с той минуты, как Анна надела на неё амулет и я почувствовал в её источнике полную пустоту.

Переход. Источник в ноль, макры не помогают. Вроде, сходилось: напарница перешла на новый уровень прямо в бою, вот и выжглась дотла.

Сходилось всё или нет?

— Пятый — это ладно, — я подбросил ветку в костёр. — Ты мне другое объясни. Что я видел? Что за щит ты выставила? У магов жизни нет физических щитов. Да и не похож он был на известные мне: воздушные, водяные, огненные, каменные, значит, это был не артефакт защиты.

Она молчала, глядя в огонь.

— Не знаю, — тихо сказала напарница. — Я не думала. Выставила то что выставила. Сама толком не поняла, что это.

— А зачем ты сорвала амулет?

— Понимала, что так правильно. Рука сама пошла к вороту. Будто кто-то за меня решил, что медальон надо снять. И… — Маша подняла на меня глаза, и я понял, что она говорит искренне. — Только так я нас спасала. Иначе… — Маша ненадолго замолчала. — Я это знала, как знаешь, куда ставить ногу на льду. Без слов.

Я смотрел на неё и взвешивал.

Пятый уровень. Пусть будет пятый. Выгорела на переходе, дар на пике выкинул что-то новое, сама испугалась и не разобрала. Всё объяснимо, с этим можно жить и работать дальше.

Я даже кивнул.

А одну мысль оставил при себе. Не сказал ей. Огонь пятого уровня не бился о её щит, как положено огню, он тёк по нему, как вода по стеклу, расходился от точки удара веером и уходил через кромку в стороны, обратно во двор. Отражённым потоком облизало валун самого Иванова, и капитану пришлось выкатываться из-за камня под мой ствол. Огонь, вернувшийся к нему же. А жар оставался снаружи щита до последнего, внутри не нагрелось ни на градус.

Магическая защита так не работает, хоть немного, но всё равно пропустит тепло. Ни у кого я не помню ничего подобного. Ни на пятом уровне, ни на шестом. Казалось, что огонь попал не на щит, а в чужой закон.

Из другого набора. Другого мира.

Но это — себе. Вслух же сказал:

— Ладно. Пятый так пятый. Отдыхай, набирайся сил. Вернёмся домой и разберёмся, что у тебя за пятый такой.

Она кивнула и отвернулась к огню. Для Маши вопрос закрылся.

Для меня — нет.

Захар поднялся от машин, когда тени от колонн дотянулись до середины двора. В руках нёс что-то завёрнутое в бумагу и бросил свёрток к костру.

— В сектантской машине нашёл, под сиденьем. Держите.

Шоколад. Плитки в фольге, кулёк орехов, изюм. Не казённый паёк, кто-то из сектантов вёз своё, для себя. Анна ахнула и тут же отломила дольку и на секунду стала похожа на ту, кем прикидывалась — на обычную девчонку девятнадцати лет, а не на ту, что заряжает магов до краёв. Мария повертела в пальцах вторую плитку, хмыкнула и разломила её на всех.