Границу я поставил по кромке верхнего слоя, как ставят опалубку под фундамент. Пока доска держит, бетон стоит ровно и льётся куда велено. Но стоит кромке подломиться, и он пойдёт весь, разом, руками уже не остановишь, останется только смотреть, куда затечёт и с какими последствиями.

Я взял нужный кусок и повёл.

Филипенко не читал в привычном виде, он больше смотрел. Чужое присутствие в собственной голове ощущается как ладонь на плече в темноте: не давит, но и не сбросишь.

Я вёл с ночи. Двор убежища, разбитые сектантские грузовики, трупы у ворот. Лабиринт и бой в нём — зоокинетик со своим зверьём в темноте, где камень глушит шаги, и своих от чужих отличаешь по дыханию. Освобождение: Захар, Анна, подвал. Потом выход наверх и залп от военных в упор.

Десять человек, идущих убивать и не понимающих, что творят. Поводки и то место, где я их рвал, каждый разрыв уходил в пустоту, без хозяина, без второго конца.

На Кожине Филипенко остановил меня в первый раз.

— Ещё раз.

Я вернул и провёл заново, медленнее. Боец рассказывает, как утром видел меня в головной машине. Запах солярки. Тень от борта. Мой разворот через левое плечо, длина шага.

— Ещё раз.

Я провёл третий.

Этот кусок он держал дольше, чем всё остальное вместе.

— А ты в это время?

— Под землёй. В ста метрах. Ел галеты и отдыхал после боя, — я перевёл дух. — Под этой работой стоит моя подпись, Иван Иванович. Так не пишут с фотографии. Так записывают в память только тогда, когда человека знают близко: как он ходит, как поворачивается, что говорит.

Дальше пошла крепость. Журнал чистый, без единой правки: разведгруппа вышла в семь ноль две на осмотр кварталов, о сопровождении ни строки, по линии ордена за сутки пусто. Вечерняя смена на воротах, в журнале и памяти часовых опять всё чисто. И один уцелевший клочок в голове долговязого сапёра: плащи. Чёрные. Со стороны мёртвого города, пешком, не таясь.

— Плащи, — повторил Филипенко.

— Множественное число. Он их не считал, ему до них дела не было. Образ в его голове был именно такой.

Потом двое водителей. Связь и машины вывели из строя заранее, до боя, спокойно, по-хозяйски. Так делают, когда точно знают, что уходить будешь не на этих машинах и не по этой дороге.

И один раз он потянул не туда.

Это случилось на середине боя, там, где по всякой логике я должен был быть мёртв. Внимание его пошло вбок и вниз, к тому, чего я не открывал. Пошло само, без нажима, как рука сама тянется к тому, что мешает в кармане.

Я перевёл показ. Не резко, просто поставил следующий кусок памяти раньше, чем кончился этот, и повёл дальше.

Старик мог бы продавить. Восьмой против шестого это не спор, это арифметика. Филипенко мог пойти туда, куда я его не пустил, и я бы даже не понял, в какой момент это случилось.

Но он не пошёл.

Через две секунды я понял, что старик это заметил, но решил сделать вид, что не увидел ничего. Ещё через две стало понятно, что теперь мы оба это знаем и оба будем молчать.

Я закрылся. Рубаха на спине оказалась мокрой насквозь, источник просел почти наполовину, не от показа, а от того, что всё это время я держал стену изнутри. Филипенко подвинул ко мне графин, и я выпил два стакана подряд.

— Один столько не потянул бы, — сказал старик. — Смотри сам. Кто-то стоял на месте и вёл взвод, а там десять бойцов. Кто-то дважды чистил память у караула и свидетелей. А это ведь совершенно разные умения, несовместимые друг с другом. А ещё, как всё было продумано: журналы на постах, убитые машины, просчитанный отход. Тут работал не одинокий выродок с даром. Это работа группы.

— Группы? — переспросил я.

— Организованной. С людьми, с доступом и с прикрытием.

— Сколько их?

— Не знаю. Но явно больше одного.

Я поставил стакан.

— Ловить на месте нечего, Иван Иванович. Местный след стёрт весь, бумага чистая, головы вычищены, память единственного свидетеля тает сама собой каждую ночь. Ещё пара суток — и он честно скажет, что ничего не видел, и ведь не соврёт. Вычислять их надо прямиком из ордена. Дайте мне доступ к портальным отметкам, нарядам и отчёты от всех дежурных смен за те сутки. Возможно, удастся найти тех, кого у «Новоархангельска» быть не должно, но они там были.

— Ты представляешь объём?

— Представляю. Один точно не справлюсь быстро, но если подключить ещё людей, то они и тут затрут следы. Придумают как.

— Нет, у тебя одного на это уйдёт как минимум пара месяцев.

Филипенко поднялся и отошёл к окну. Молчал долго.

— Есть один дар, — сказал он наконец. — Редкий для мага жизни, а ещё и неудобный, и с виду вообще никакой. Человек держит в голове массивы. Не запоминает, а именно держит: цифры, имена, ведомости, наряды, расходы, фамилии, время. Ему не нужно сводить таблицы, он видит их целиком, замечая несостыковки и находя дыры. Он читает между строк там, где строк ещё нет.

— Аналитик?

— Аналитиков у меня полное здание, — Филипенко скривился в усмешке. — Я про дар. Таких на всю империю меньше десятка. Их не жгут на текучке — берегут, держат под большие должности, — он повернулся ко мне. — И нам с тобой повезло. Один такой есть в колониальном управлении.

Я сидел и перебирал кандидатов.

Колониальное управление я знал плохо, хоть и приходилось бывать тут с Петром не один раз. Я знал некоторых дежурных, следователей, аналитическое крыло, архивных. Ни к кому из них слова грандмастера не подходили. Значит, кто-то, кого я не знаю. Впервые за последние дни отпустило под рёбрами, и я поймал себя на том, что сижу с прямой спиной, как на первом курсе.

Филипенко снял трубку внутреннего.

— Зовите. Пусть входит, — старик положил телефон и посмотрел на меня. — Вот только навряд ли он тебе понравится.

Буквально тут же в кабинет коротко постучали.

Дверь открылась. Папка суточных ведомостей под мышкой, чернильное пятно на манжете, рука на полпути к пуговице.

Только не он.

— Евгений Анатольевич, проходите. Садитесь.

Пономаренко вошёл, увидел меня и замер на полпути к столу.

— Иван Иванович, если магистр Воронов изволил доложить вам о вчерашнем разговоре, то я готов дать пояснения по каждому пункту. У меня всё запротоколировано.

Ну да… Пономаренко. У этого, наверное, вся жизнь запротоколирована.

— Никто на вас не жаловался. Садитесь скорее.

Мужчина присел на край стула, положив папку с бумагами себе на колени, и покосился в мою сторону.

— Евгений Анатольевич, у меня к вам дело, — сказал Филипенко. — Такое, где понадобятся ваши особые способности. В полную силу.

— Наконец-то, — вырвалось у собеседника раньше, чем он совладал с собой.

Вот это «наконец-то» я и запомнил. Не «слушаюсь», не «какое дело». Наконец-то. Было заметно, что человек годами ждал, когда его дар понадобится начальству.

— Иван Иванович, можно вас на два слова? — обратился я.

— Нет. Говори здесь.

— Хорошо, — я поставил на стол стакан, который до сих пор держал в руках. — Я не буду с ним работать.

Пономаренко вскинул голову и уставился на меня. До этой секунды он не подозревал, что дело хоть как-то связано со мной, и теперь на его лице крупными буквами читалось: при чём тут Воронов?

— Основания? — спросил Филипенко.

— Личные. Этот человек топил меня ещё в Гатчине и продолжил в том же духе здесь: придирки, отчёты, рапорты наверх, хотя я ему ни в чём не подчиняюсь.

— Это не аргумент.

— Есть ещё один, главный. Месяц назад, когда он появился в колониальном управлении, он активно наводил справки об Анне и Захаре Снежных. О людях, которых потом похитили. Задолго до того, как они пропали. Я не знаю, зачем он собирал эти сведения, и куда они потом могли деться, но я не доверяю ему. И не положу ему на стол результаты своего расследования.

Сказано было в лицо, с намёком толщиной в рельс. Пономаренко стал задыхаться, покрылся пятнами, вскочил со стула: