— Иван Иванович в поле, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Сегодня не будет?

Адъютант поднял на меня взгляд и замотал головой.

— А когда будет?

— Не знаю.

Он не врал и не отделывался. Он и правда не знал.

— Есть что передать?

Писать я не стал. Бумага живёт дольше человека, а в этом здании она к тому же ходит по рукам. Я подошёл ближе, под действие его артефакта.

— Передайте дословно. Рыбалка удалась. Обе рыбы в садке, садок в надёжном месте. Сети можно снимать.

Филипенко поймёт. Он сам говорил этим языком, когда ставил задачу по Красину: рыбалка, живец, «тех, кто к нему потянется». Передал его же словами. Для чужого уха — рыбацкая ерунда, для него — три факта разом.

Адъютант посмотрел на меня секунду.

— Дословно, — повторил он.

— Дословно.

— Передам.

Ни одного вопроса.

— Вечером будете у аппарата?

— В гостинице.

Адъютант кивнул и вернулся к бумагам. Обещать он ничего не обещал.

До вечера просидел над бумагами: сводка расходов, акт на мотоцикл, был вариант компенсировать за счёт управления хоть часть его стоимости, вот я и воспользовался. К семи буквы поплыли, и я пошёл в гостиницу. Заказал ужин в номер и чашку крепкого чёрного чая без сахара.

Телефон на тумбе зазвонил раньше, чем я успел стянуть второй сапог.

— Номер четырнадцать, вам звонок с колониальной линии, — сказала барышня с ресепшена. — Соединяю.

Щелчок. Трубка зашипела: шум ветра бил прямо в мембрану, где-то рядом молотил на холостых дизель, и чей-то голос в стороне от аппарата говорил:

— … если выехать сейчас, к утру будем.

— Воронов? — сказал Филипенко.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Завтра в восемь. У меня.

Гудки.

Разговор занял секунд семь, а сказал больше, чем весь мой сегодняшний день. Грандмастер восьмого уровня, заместитель главы ордена, стоял где-то в поле у машины с непрогретым мотором и сам прикидывал, успеет ли к утру в столицу. Не адъютанта гонял по кольцам. А сам. В то время, как начальник отдела внешнего кольца третьи сутки не выходил из здания.

Про Ивана Ивановича я и раньше знал достаточно, чтобы доверять ему. Он человек дела и никогда не гнушался работы в поле.

Я ещё раз снял трубку и заказал звонок на Фонтанку.

Телефон ожил через четыре минуты.

— Слушаю, — хрипотца знакомая, эхо привычно отставало на полслова.

— Это я.

— Игорь! — пауза короче вздоха. — Живой.

— Живой. Только я тебе посылку отправил. Мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Недели через две доедет.

Наставник помолчал. Я слышал, как он там, за пятью узлами связи, складывает одно с другим: если от мотоцикла осталось «то, что осталось», то где в тот момент был седок?

— Сам-то цел? — спросил он наконец. Негромко, без нажима. — Только честно, Игорёк.

— Цел. Ему досталось больше, чем мне.

— Ну и слава богу. Железо — дело наживное, — наставник выдохнул, и голос вернулся в привычную ворчливую колею. — И что мне с этим добром прикажешь делать?

— Ничего. Пусть стоит в гараже. Приеду — займусь.

— Стоит? — хмыкнул Пётр. — Стоять там, судя по всему, уже нечему. Лежать будет.

— Значит, пусть лежит.

— Вот это по-честному.

Помолчали. Эхо честно отработало паузу за нас обоих.

— К соседу заходил?

— Заходил, чтиво забрал. Разбираюсь потихоньку. Только, Игорёк, инструкция твоя писана не для сборки. Тут не про то, как машину собрать. Тут про то, куда она едет.

Я перехватил трубку поудобнее.

— А музыкант?

— Показал ему две строчки из двадцати двух. Он переменился в лице и попросил остальные.

— Не давай пока.

— Не дам. Я похож на человека, который выкладывает всё сразу?

— А ромашки?

— Отнёс. Приняли. Обещали посмотреть по своим спискам, только просили не торопить.

— Спасибо.

— Береги себя.

— И ты. До связи.

Гудки. Я подержал трубку и опустил на рычаг.

За окном горели фонари на улице, и вдоль них, я знал, ходили парами. Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь, и глянул на часы: без пяти двенадцать.

В «Павловске» сейчас тоже без пяти. Через пять минут Маша снимет амулет и простоит открытая ровно пять минут, глядя в ночное небо другой колонии. И никто её не позовёт. Ни сегодня, ни завтра в полдень.

Выключил лампу и сразу заснул.

К управлению я подошёл без десяти восемь. Здание встретило меня той же тишиной, что и вчера, одинокий дежурный в вестибюле, гулкие шаги под сводом. Наверху, в приёмной, адъютант сидел за столом в свежем кителе, застёгнутом на все пуговицы, и только серое лицо да уставшие веки выдавали, сколько он спал за эти сутки. На вешалке за его спиной висел плащ грандмастера, серый от дорожной пыли по всему подолу.

— Воронов, проходите. Иван Иванович вас ждёт.

Голые стены, стол. На столе лежала развёрнутая карта колоний с карандашными отметками. Старик, как только услышал шаги, потянулся её свернуть. Поднял глаза, увидел меня и оставил карту как лежала.

Я отметил это про себя. Такие мелочи стоят дороже благодарностей в личном деле.

— Садись. Что с ними?

— Оба целы и в безопасности.

Он не переспросил и не выдохнул. Только вена на лбу вздулась и опала, и вся его радость, весь гнев и всё, что там ещё накопилось за трое суток, уложились в это одно движение под кожей.

— Когда узнал?

— Позавчера.

— А доложил вчера. Через адъютанта.

— Так точно.

— А ты не спешил, — старик покачал головой. — Пока ты рыбачил, у меня в поле стояло три сотни человек. Полиция по всем городам. Армейские посты на узлах. Ты хоть представляешь, во что это всё встало?

— Прикидывал. Вчера, пока шёл с вокзала.

— И? — Филипенко приподнял правую бровь.

— И всё равно доложил бы так же.

Он промолчал и ждал подробностей.

— Ночью я отбивал их у секты. А утром, на выходе, по нам работали уже не сектанты. Свои. Выученные, орденские и запрещённой техникой. Я не знал, кто мне ответит по телефону, и кому разговор ляжет на стол через полчаса.

— Наши и секта, — Филипенко побарабанил пальцами по краю карты. — Связаны?

— Не знаю.

— Хм… И я не знаю. Может, одна упряжка. Может, две своры на одного зайца. Пока не вычислим, считаем худшее, — он придвинул карту к себе. — Где Снежные?

— Не знаю.

— Воронов, не шути.

— Не знаю намеренно. Мне предлагали, я отказался слушать. Прикажет сильный менталист раскрыться, я не выдам того, чего у меня нет. С ними Черкасова.

— Одна?

— Одной хватит.

Старик поднял на меня глаза. Я выдержал.

— Поиск сворачиваю, — сказал он наконец. — Прикрытием он больше не работает: те, кто их брал, знают, что не взяли. Значит, знают и то, что мы прочёсываем пустое место, и каждый мой пост на дорогах кричит им об этом. Свернём буднично: посты снять, ориентировки отозвать, ведомости закрыть, вниз никаких объяснений. Пусть у секты останется ощущение, что у нас всё под контролем, если та вдруг не связана с предателями. Пусть думают, что Снежные найдены в первые же сутки и сидят под такой охраной, что и соваться незачем.

— То есть искали мы громко, потому что уже спрятали, — сказал я.

— Так это и будет выглядеть. Задним числом.

— А если они работают сообща?

— Тогда тем более сворачивать. Пока идёт розыск, любая крыса в этом здании имеет законное право листать сводки и знать, где стоят мои люди. Я их сейчас с руки кормлю, — Иван Иванович тяжело посмотрел на меня.

Он откинулся на спинку стула и кивнул, мол, докладывай.

— Словами выйдет долго, — сказал я. — Половину переврать могу. Проще показать.

— Показывай.

Я сел ровнее.

Процедуру эту я знал с двух сторон. Восемь лет сам сидел напротив магов жизни на аттестации и смотрел, как раскрывается человек. Впрочем, и самому случалось открывать память: вот вызовут на комиссию, и изволь показать всё и обьяснить, почему сделал так, а не иначе. Каждый раз это новый опыт. Но я ещё никогда не открывал дверь памяти грандмастеру. Он восьмой, я шестой, и, открыв дверь, я уже не решал, насколько глубоко он пойдет.