— Нет.

— Тогда обязательно посмотрите, это стоит того.

— Посмотрю.

В проходе к каютам меня чуть не снёс Гена.

— Крепёж! — бросил он на ходу. — В «Братске» уж больно тихую погоду обещают, не к добру, надо ещё раз все крепления проверить.

И ушёл к своим машинам, а я направился в каюту.

Морозов сидел на нижней койке у стола и резал пирог. Корзина Клавдии Петровны стояла у него в ногах, и в ней оставалось ещё столько, что хватило бы на сутки в «Братске».

— Садись, перекуси, — сказал он, не поднимая головы. — Через час будем у портальных колонн, а потом можно прилечь отдохнуть, до материка ещё часа четыре.

Я сел напротив и взял кусок пирога.

Мы остались одни, и я решил вернуться к вчерашнему разговору об отце. К тому, что сам же и оборвал фразой про крепкое пиво. Ушёл не потому, что не хотел, а потому, что не хотелось говорить об этом при Гене, при половом, под чужой гомон. Гена сейчас наверху, возится со своим грузом, и до перехода он оттуда не вылезет.

— Анатолий Георгиевич, письма отца сохранились?

Морозов отрезал ломоть, отложил нож и только потом поднял голову.

— Сохранились. Все до единого, я бумаги не жгу. Вот ведь как бывает: сегодня мусор, а через десять лет — единственное, чем хоть что-то докажешь.

— А где они?

— В мастерской в Балтийске, в нижнем ящике верстака, в жестянке из-под чая, — он сдвинул очки на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла. — Ты меня прости, парень. Мы же утром заходили в мастерскую за грузом и за твоими сумками с оружием. Ты в трёх шагах от того ящика стоял. А мне и в голову не пришло фотографии отдать.

Три шага. Вот сколько сегодня утром было между мной и отцовским почерком. От отца у меня остался кожаный футляр с баронским гербом, тот, что Пётр подобрал на пепелище, — и всё. Ни строчки, написанной его рукой.

— Вернёмся — отдадите.

— Отдам.

— Что он писал?

Морозов снял очки, подышал на стёкла и стал долго протирать их платком, и я понял, что он не тянет время, а просто вспоминает.

— О постройках древних, в колониях. Мы их храмами называем, а он писал, что название это глупое, от первых колонистов пошло. Мол, увидели они восемь граней на камне, письмена на стенах и решили, что там молились. А там не молились. Там работали, и у каждого такого строения свой характер, своё назначение, и изучать их надо отдельно, а не вместе.

— А что с расшифровкой? Той, что перевернёт все представления о магии. Вы не догадываетесь, о чём вам хотел сказать мой отец?

— Я уже говорил тебе, что не знаю. Ни строчки по существу, — Морозов развёл руками. — Он только сказал: мол, приезжайте, покажу, такое письму не доверишь. И что при нём человек, который с лёту читает древние письмена, один такой на всю империю. Я собирался. Не вышло, — он помолчал. — А что это был за человек у него? Ты-то знаешь?

— Ушинский, — сказал я, решив, что могу раскрыть эту тайну. — Георгий Николаевич. Мой домашний учитель. Учил нас всех: меня, братьев, сестру. А с отцом они всё время ездили в экспедиции в колонии, на месяц, на два.

Морозов повторил фамилию про себя, шевеля губами.

— Не слышал. Твой отец ни разу его не упоминал. Писал просто: человек, который живёт у меня, читает с лёту, и всё.

Значит, отец оберегал его даже в переписке с тем, кому отдал карту храмов.

Не знаю почему, но мне нравился этот старик. Нравилось, как он держит нож, как говорит «струсил» про себя, а не про других, как молчит, когда не может подобрать слов.

Я мог ему доверять, и я ему доверял, но не настолько, чтобы говорить лишнее. Я не собирался говорить ему, что Ушинский жив, что он уже тринадцать лет в плену у секты и что у меня в кармане лежат строки, перерисованные с его руки, а в Петербурге над ними сидит мой наставник.

— И что с ним стало? С твоим учителем.

— Пропал, — сказал я. — В конце августа. Отец месяц его искал, подключал полицию, армейских, весь остров поднял вверх дном. А через месяц, в последних числах сентября, убили всех, кто носил нашу фамилию. Кроме меня.

Морозов не ответил. Он взял нож и начал резать пирог, но так и не закончил, рука дрогнула, и мужчина отложил угощение.

— А мне рапорт вернули в сентябре того же года, — сказал он. — И через семь дней у меня в комнате переложили бумаги. Тогда я решил, что это про меня.

Потом он взял кружку с квасом, посмотрел в неё и поставил, не отпив.

— Выходит, не только про меня. Выходит, в те недели закрывали всё разом. Меня отодвинули, а твоего отца…

Морозов не договорил, и я не стал договаривать за него.

— Кто вам сказал про пожар?

— Сводка. А подробности — Григорьев, позже. Его тогда из губернского отделения перевели в Гатчину, а он как раз принимал участие в том самом сахалинском расследовании. До этого я его в глаза не видел, а тут поставили в пару, и мы с ним год проработали бок о бок, — Морозов усмехнулся. — Потому он и справки наводит через меня в колонии, а не через управление. Знает, что я бумаги не жгу и лишнего не болтаю. А про тебя, единственного уцелевшего из рода, за весь год ни слова. Молчун он.

«Молчун», — кивнул я про себя. Тринадцать лет носил в кармане кисет моего учителя, год работал бок о бок с человеком, что переписывался с моим отцом, и мне об этом ни слова. Работал, потом ушёл из ордена, вот и вся справка.

— Христофорович — молчун, — сказал Морозов. — А твой отец — наоборот. Тот писал так, что конверт не закрывался. Каждое письмо начиналось одинаково: «Простите, Анатолий Георгиевич, если не уложусь в восемь листов». И ведь почти никогда не укладывался: что ни письмо, то доклад листов на двенадцать. А почерк мелкий, ровный, буква к букве.

У меня в памяти отец сидит в кабинете за своим столом. За тринадцать лет никто не добавил к этому ни слова. А тут — письма и извинение за объём.

Я поставил кружку и встал, чтобы открыть иллюминатор, хотя воздуха в каюте хватало.

Морозов дал мне постоять и сказал:

— Ты ведь всё понял, парень. Копаешь ровно там же, где копал отец. Те же храмы, та же секта, те же карты. Он до чего-то докопался, позвал меня посмотреть, а через месяц сгорели все, кто носил его фамилию, — старик помолчал. — Тут мне полагается сказать тебе: брось.

— Скажете?

— Нет. Ты не бросишь, я вижу по глазам: вцепился мёртвой хваткой и не отпустишь.

Я опустился на полку, достал блокнот и записал: жестянка из-под чая, нижний ящик верстака, мастерская в Балтийске. Убрал блокнот во внутренний карман и застегнул клапан.

Морозов посмотрел на этот карман, потом на меня и больше к этой теме не возвращался.

Дверь каюты открылась, и в проёме появился Моисеев, мокрый до плеч.

— Подходим. Сейчас будут колонны. Пойдём наверх.

Из низкой рваной хмари шёл мелкий дождь. Зато палуба блестела вся, от носа до кормы, а в шпигатах ещё стояла вода. Значит, туча, на которую я указывал сапожнику, всё же пролилась, пока я говорил с Морозовым в каюте.

Кулагин стоял сухой у второго трюма под навесом надстройки и на мой взгляд ответил одним кивком. Мол, понял, признаю, обед за мной.

Я кивнул в ответ.

— Вон они, — Морозов подошёл к борту рядом со мной. — Смотри.

Караван замедлил ход, три кильватерные струи впереди сошлись в одну линию, а между двумя островами, больше походившими на торчащие из воды скалы, стояли две колонны с подсвеченными рунами. Между колоннами полтора кабельтова чистой воды. По обеим сторонам, растянувшись в две нити, качались буи: красные справа, белые слева, и от буёв к колоннам тянулись тросы. Слева стоял понтон с будкой, на нём виднелись двое, и один из них махал команде сторожевика флажком.

— Пограничная стража? — поинтересовался я.

— Ага, стража портала, — кивнул Морозов. — Стоят сменами, дежурят. Я бы ни за что на такую службу не пошёл.

— Почему? Тут же тихо.

— Оттого и не пошёл бы. Скучно. Два каравана в сутки: один в «Братск», второй оттуда.