— А одиночные суда не пускают?

— Дорого.

— Дорого?

— Пять сотен за одно открытие портала, три сотни за судно, — вставил Гена, стоявший рядом с нами. — Плюс с человека. Плюс с груза по тоннажу. Купцу выгоднее зафрахтовать судно и запихнуть в него людей, если груза нет, чем возить порожняк.

Сторожевой первым прошёл между колоннами и растворился в зеркале портала. Только что была корма, ходовой огонь и флаг, и вот ничего нет, вода сомкнулась. За ним, ровно через минуту, вошёл первый грузовой корабль, потом второй. На нашей палубе никто не сдвинулся с места. Артельщики по-прежнему резались в карты под навесом, кто-то дремал прямо на грузе, не бросив даже взгляда на исчезающие суда. Обыденно.

Кулагин тоже не шевелился. Стоял под навесом, придерживая саквояж, и смотрел на воду впереди «Печоры».

— Пошли, — сказал Морозов.

«Печора» вошла в зеркало между колоннами. По палубе от носа к корме прошла знакомая бледная фиолетовая дымка, по коже побежали мурашки, покалывание сосредоточилось в кончиках пальцев и исчезло.

И сразу — другой воздух.

Небо высокое и белее того, что было в «Новогородске», солнце злое и стоит выше, чем положено в этот час. Ветер сухой. Дождя как не бывало: палуба высохла на глазах, и от досок повалил пар.

Да и вода за бортом сменилась, разом.

Другая. Зелёная, густая, с желтизной, будто в неё веками сносило глину с материка, и она так и не осела. Под Балтийском море серое с синью, в «Покровске», говорят, почти чернильное, а тут вот такое. Я однажды видел, как в море входит большая река: две воды идут бок о бок и не смешиваются, и граница между ними держится десятки километров, будто проведённая по линейке. Здесь то же самое сделали порталом. Полтора кабельтова между двух камней, а на другой стороне совершенно другой океан.

Я снял куртку, оставшись в одной рубашке. Кулагин стоял в жилете, Гена расстегнул воротник и сказал в пространство:

— Ну вот и приехали.

Караван сменил курс на восток, перестраиваясь в более близкое походное построение. Впереди ещё четыре часа ходу.

Тревогу дали через пять минут, я даже спуститься в каюту не успел.

С головного коротко взвыла сирена, два раза, и на этом всё. Никто никуда не побежал. Лишь кок высунулся из камбуза, поглядел на воду, сплюнул и ушёл обратно к своим котлам. Двое матросов, мывших палубу, отложили швабры и пошли за баграми.

— Жабьё, — сказал боцман, проходя мимо. — Держитесь надстройки, сударь. И глаза берегите: они слизью бьют, а слизь едкая.

Прямо по курсу вода вскипела широкой полосой метров на триста, будто с неба по морю сыпанули горохом. И полоса пошла к нам.

Первых я разглядел уже под бортом. Размером с крупную кошку, тело раздутое и склизкое, пасть во всю морду, задние лапы длинные и мощные, передние подобраны крючьями, а сзади хлыстом ходит хвост. Такая прыгнет метров на десять вверх, уцепится крючьями за что попало и лезет через планширь, помогая себе хвостом.

На головном сторожевике заработал воздушный маг, прикрывая весь караван куполом. Оглянулся и заметил, что на прикрывающем корабле началось то же самое, только с опозданием. Купол накрывал корабли не разом, а волной, от носа к хвосту, как накрывают стол скатертью.

Двенадцать секунд. Может, пятнадцать. И нас тоже накрыло.

Но тварям времени хватило.

Через борт перевалило несколько десятков до того, как купол сомкнулся над нами.

Морозов уже стоял у надстройки с карабином. И когда только успел его достать?

— Команда, к борту, баграми! — голос капитана разнёсся по палубе.

— Груз! Прикрывайте груз! — крикнул Гена нам.

— Левая половина ваша. Воронов, с носа. Я отсюда, — ответил Морозов.

Первая перевалилась через фальшборт в четырёх шагах от меня и пошла прыжками. Разрывным, в корпус. Её развернуло и смахнуло обратно за борт.

Вторая — ниже и правее, по настилу.

Три.

Четыре.

Пятая успела плюнуть. Слизь легла на доски в ладони от сапога и зашипела, выедая дерево, запахло горелой тряпкой. Эту я снял уже с колена.

Шестой патрон я оставил в барабане. Стрелять по жабьему из шестизарядного — всё равно что вычёрпывать воду из лодки ложкой, а в каюте под койкой лежал дробовик, взятый как раз на такой случай, и толку от него там было столько же, сколько от моего плаща, лежавшего в сумке.

А слева, под навесом, работал сапожник Кулагин.

Он почти не двигался. Стоял, развернув плечи, и смотрел в точку над бортом, откуда лезли морские монстры. И они обмякали. Тварь на подъёме вдруг разжимала крючья, теряла хватку и мешком заваливалась на настил, живая, но пустая, и лежала, без толку разевая пасть.

Одна. Три. Шесть.

Он вырубал их целыми группами, словно гасил лампы в длинном коридоре. Матросы шли следом с баграми и добивали лежачих, и при каждом ударе Кулагин чуть морщился, отводя взгляд.

Я заглянул в его источник и не поверил. Десяток тварей одним ударом, а источник почти не просел. А ещё заметил, как до него доплюнула одна из тварей, обдав сапоги кислотой, но им ничего, как будто это была обыкновенная вода.

Морозов стрелял. Не быстро. Между выстрелами он успевал оглядеться и выцелить именно тех тварей, до каких никто не доставал.

К источнику он не обращался, рассчитывал только на стволы. И, судя по лицу, был рад этой небольшой заварушке.

Гена работал разводным ключом и всё время орал. Одна тварь села на брезент пустынника и вцепилась в чехол, и Моисеев гнал её по палубе, поминая всю её родню до седьмого колена.

Вторая зашла ему в спину, снизу. Я снял её на подлёте шестым выстрелом и тут же перезарядился.

— Спасибо, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Чехол, гад, прожёг.

Ещё минут пять — и на палубу больше никто не лез. Вся работа шла теперь снаружи купола.

Жабы облепили воздушную защиту сплошной коркой, так, что внутри купола потемнело, и по этой корке с обоих сторожевиков ударили огнём. Широкой огненной волной, как поливают дорогу из гидранта. Тварей сносило пластами. Следом пошли водники: тугие струи били по куполу снизу вверх и смывали остатки в море.

Через минуту стало светло.

Ещё через минуту с головного судна одним гудком дали отбой и убрали купол.

На палубе «Печоры» осталось лежать штук сорок тушек. Матросы распотрошили их, вытаскивая малые макры у основания шеи, а после сгребли баграми к шпигатам и спихнули за борт.

Легко раненных оказалось двое. Матросу прокусили икру, одному из артельщиков слизью обожгло ладонь.

Кулагин занялся обоими, не спрашивая разрешения. Работал он долго и, на мой взгляд, некрасиво: такую рану я бы заживил за минуту и без следа, а он провозился четверть часа. После работу сапожника подправил Морозов, тоже молча.

Вывод можно было сделать один: Кулагин не врал. Дар у него на зверя, а на человека, считай, что совсем нет.

Кок вынес на палубу поднос с чаем, потому что после такого положено, а Гена приволок корзину Клавдии Петровны и отрезал по куску всем, кто подошёл за чаем.

— И часто у вас так? — спросил я боцмана.

— Как повезёт. Летом через рейс, зимой реже, — он подул на кружку. — Дело житейское.

— Дело житейское, — буркнул Гена. — А мне чехол новый прожгли, полтора рубля стоит.

— Ты всё про чехол, — Морозов протёр карабин ветошью и повесил его за спину. — Лучше скажи спасибо, что ничего крупнее тут не попадается.

— Так мелко ведь.

— Мелко, — подтвердил старик, вытирая руки. — Тридцать метров, а на подходах к материку и десяти нет. Дно ровное, как стол. Ни ям, ни впадин, ни каньонов.

— И что с того?

— А то, что большой твари негде жить, — сказал Морозов. — В соседних мирах в водном секторе водится такое, что этот караван проглотит и не поперхнётся. Усач с яхту величиной, морской чёрт, циания. Только им всем нужна глубина. А здесь глубины нет. Здесь самый опасный зверь на воде — жабьё всякое, да мальки покрупнее.

— Но колонию всё же потеряли когда-то, — я поправил кобуру на поясе.