— Потеряли. Семьдесят лет назад, — Морозов отпил. — И крупное тогда лезло тоже. По берегу такое ходило, что дома сносило, слегка задев. Только оно тут не выжило. Год продержалось и подохло: жрать нечего, глубины нет. Крупная тварь — как большой корабль: ей вода под килем нужна.

— А отбивали как?

— Кровью, — сказал Морозов. — Не думай, что даром. Три года кампании, на кладбище за портом сам посмотришь: там одних плит на сотни имён, а сколько ушло в море и в песок — того никто не считал. Но упёрлось всё в то, что тварь тут не растёт и не держится. Выбили, и заново тварей не набралось. Прошли берег, осели, поставили форты, и через пять лет уже верфь работала.

— В кабаках старики рассказывали, — вставил Гена, — что первая партия высаживалась и не верила. Готовились зубами выгрызать, а вышло, что выгрызать и не надо.

— А «Новоархангельск» отбивать не стали.

— Не стали, — Морозов пожал плечами. — Там суша, там гряды, там пещеры. Там есть, где сидеть и плодиться, и выбивать монстров пришлось бы не три года, а вечно. Империя героев не ищет, она считает. За порт, верфи и три прииска она заплатила и не поморщилась. А за камни платить не стала.

Я держал кружку и тоже считал.

Колонию с портом и приисками вернули, положив сотни, потому что за неё платили один раз. А родовое гнездо тех, без кого у империи не было бы ни брони, ни припаса, ни половины того, чем она держит внешнее кольцо, семьдесят лет стоит в развалинах, и туда не пошёл никто.

Я поставил кружку и не сказал ничего.

Три часа честно проспал в каюте. Когда вышел, полоса на горизонте уже превратилась в берег с едва различимыми домами.

— Братск, — сказал Морозов, кивнув вперёд.

— Большой городок?

— Около восьми тысяч человек, но большинство из них военные, — сказал Морозов.

— Потому что фронтир, — добавил Моисеев.

Берег приближался. Бухта, вход прикрыт молом с башней. За ним дюжина причалов, половина занята военными бортами. Три портовых крана на рельсах, потом склады, дальше город, невысокий, белёный, в два этажа, и сразу за ним, без перехода, до самого горизонта песок. И простор такой, что глазам больно. Морозов не соврал.

Сторожевик, что шёл первым в колонне, быстро пришвартовался, и по его сходням тут же начали спускаться пассажиры.

До нашего пирса оставалось ещё метров двести, когда я прошёлся по нему сканом, широко, лишь по верхам, как считают ступени. Грузчики, конторские, солдаты на пристани, десяток грузовиков. Народу около пятидесяти человек на ближайшей пристани.

И тут один за другим начали подсвечиваться фиолетовые контуры.

Один у крайнего склада, он стоял с бумагой в руке, вроде как готовился принимать груз.

Второй у швартовочного кнехта, чтобы принять концы на пирсе.

Третий и четвертый курят у вездехода с брезентовым верхом.

Пятый — крановщик.

Шестой — солдат у военного склада, с винтовкой на плече.

Седьмой и восьмой — грузчики, катят бочку, ругаются, смеются.

Я остолбенел, не веря своим глазам.

А вот ещё и девятый у ящиков.

В Балтийске за сутки попались только двое стариков, а тут…

За восемь лет службы, за все дела, за все города и кольца, я видел таких меньше, чем сейчас на причале за одну минуту.

Девять на пять десятков. Каждый пятый.

Да что тут вообще происходит?

Шестеро из них были заняты своими делами, работали. Крановщик забирался на кран, солдат следил за порядком и охранял склад, грузчики катили бочку и ржали, ещё двое были заняты подготовкой к швартовке.

А вот оставшиеся не работали, они внимательно смотрели на приближающееся судно, словно пытались разглядеть кого-то. Это были двое у вездехода и третий у склада.

Сфокусировал внимание на ближайшем и тут же понял, что они караулят каждое судно в поисках человека в чёрном плаще на мотоцикле.

Ждали меня?

Проверил второго, в голове тоже ожидание.

Оглянулся.

— Анатолий Георгиевич, — негромко сказал я. — На причале трое ждут инквизитора на мотоцикле.

— Тебя?

— Походу, но мне не хочется светиться тут раньше времени.

— И что ты предлагаешь?

— Чтоб вы изобразили инквизитора на мотоцикле.

Морозов посмотрел на свой чопер, потом на мои седельные сумки, в одной из которых лежал чёрный плащ.

— Плащ там?

Я кивнул.

— Дай сюда.

Он надел плащ поверх куртки, одёрнул его.

— Заведу тут, на палубе, погреюсь, — сказал он, не глядя на меня. — Спущусь по трапу своим ходом, покрасуюсь. Пусть смотрят все. А ты сумки пока закрепи на байк.

— Куда?

— Кидай на мои сверху, только ремнями стяни, чтоб я не потерял. Если с ними по трапу пойдёшь, тебя по ним сразу срисуют. А со мной они поедут открыто, и никто не посмотрит, потому что смотреть будут на плащ. И чехол с дробовиком тоже крепи.

Я приторочил их на байк, смотрелось так, словно человек решил прихватить с собой абсолютно все вещи.

— Где встречаемся?

— На юге города, грузовые ангары, там найдёшь нас, — кивнул Морозов. — Ты ведь не потеряешься?

— Не потеряюсь.

— Вот и славно, — старик усмехнулся, и на секунду мне показалось, что ему лет на двадцать меньше.

Гена выглянул из-за пустынника, увидел друга в чёрном орденском плаще, открыл было рот и закрыл.

— Кэп, ты чего?

— Мёрзну, — ответил Морозов.

Мотоцикл завёлся с первого раза, и рёв разнёсся по всей палубе, так что артельщики обернулись все разом. Анатолий дал газу, ещё раз, выехал на середину, к трапу, и, когда трап лёг на пирс, поехал вниз первым, в чёрном.

На это зрелище смотрел весь причал. Чего уж говорить о тех троих, что внимательно наблюдали за судном.

Тот, что у склада, опустил бумагу и сделал полшага вперёд. Его мысли читались легко, как текст на листе: «Мотоцикл не тот, но плащ орденский».

Тот, что у вездехода, поднял голову: «Старик же. Балтийский. Каждый год ходит. А плащ откуда, он же в отставке?»

Третий встал на подножку вездехода, бросил папиросу и полез в кабину, к радиостанции, и в голове была только одна мысль: «доложить».

Вот и славно. Пусть докладывают, сверяют и спорят. На это уйдёт полчаса, а мне и десяти минут хватит, чтобы быстро улизнуть отсюда.

Я дождался, когда грузчики Гены пойдут по трапу с ящиками запчастей, подхватил два верхних, взвалил на плечо и пошёл за ними, третьим в цепочке, среди своих.

Приезжий работяга с ящиками. Сегодня по трапам пришедших судов ещё сотня таких же сойдёт. Никто из троих на меня не посмотрел.

Зато я, пока шёл, слышал их всех сразу, как слышишь разговор в соседней комнате при открытой двери. У склада: «не сходит больше никто, значит, он». У вездехода: «нет, это не он. Значит, на вокзале ошиблись, и это был не он». И третий: «старик это, видать, решил молодость вспомнить».

Я поставил ящики у грузовика и, выждав подходящий момент, поспешил к проходу между складами. Но там остановился и ещё раз посмотрел на судно и людей, ходивших по пристани. Шестеро подсвеченных фиолетовых по-прежнему работали, не озираясь на тех троих.

Чем дальше, тем страннее.

Нашёл подсвеченные контуры своих новых знакомых, Морозова и Моисеева. А потом заметил, как на причал сошёл сапожник. Кулагин поставил саквояж на землю и огляделся.

Потом махнул двоим у вездехода и пошёл прямо к ним. Тот, что стоял на подножке, замахал Кулагину, а когда он подошёл, открыл дверцу. В кабине сидели ещё двое. И их контуры тут же подсветились фиолетовым.

Кулагин закинул саквояж на заднее сиденье, что-то сказал, и один из кабины засмеялся и хлопнул его по плечу.

Кулагин сел. Водитель у подножки крикнул что-то фиолетовому у склада, и тот исчез в тёмном проёме.

А я бросил щуп на Кулагина. По самой поверхности, легко, зная, что маг жизни пятого уровня может почувствовать давление.

Ничего.

Двенадцать клеток для ящеров. Цена, которую запросят артельщики. Жара, от которой к вечеру разболится голова. Жена в «Точке» и двое сыновей. Всё то же самое, ровно, гладко, без единого шва, что и три часа назад на палубе.