Ни единой мысли о тех, к кому он только что сел в машину.

Так не бывает у человека, который пришёл доложить.

Двери машины закрылись, и тут же исчезли фиолетовые контуры. Кабина была экранирована от моей магии.

Вездеход тронулся, переваливаясь через рельсы кранового пути, и пошёл вдоль складов. Я смотрел ему вслед из прохода между пакгаузами, пока он не свернул к воротам. На левой дверце выведено белым по трафарету «УШ-8».

Первое, что пришло в голову: кабину зашили от менталиста. Мысль эта продержалась ровно два вдоха. На краю империи никто не станет обшивать грузовик от чтеца мыслей. Да и инквизицию здесь, поди, в этом году ещё не видели. Мы как следователи: есть дело — едем, нет дела — искать нам тут нечего.

Значит, экран поставили не против меня, а против магии вообще. И, скорее всего, против той, что за городскими стенами. В море тут плюются кислотой, а на суше наверняка водится зверьё, бьющее разрядом или давящее на голову, и от такого замкнутая кабина спасёт и водителя, и ценный груз.

Толково придумано.

Вот только я такого решения в колониях ещё не встречал, а объехал их за восемь лет немало.

С Кулагиным выходило хуже. Объяснений набиралось три.

Первое: он под слоем, и всё снятое с него за восемь часов хода мне подложили заранее.

Второе: он в деле, и мысли ему поставил кто-то посильнее меня.

И третье, самое скучное: сапожник просто не считает этих людей достойными отдельной мысли. Деловые знакомые, каких у купца сотня. Поздоровался, сел, поехал. У меня самого не всплывает в голове лицо кассира, продавшего билет на поезд.

Скучное объяснение всегда самое вероятное, и отбрасывать его я не стал.

А вот шестеро работавших на причале в схему не ложились вовсе. Крановщик, солдат у военного склада, грузчики, швартовая команда порта, и ни один из них на тех троих даже не оглянулся. Либо они не в деле, либо играют так, как не играют и в столичном театре. Первое вероятнее, и оттого хуже.

Выходит, они просто тут живут.

Я поправил рукав и пошёл через склады к городу.

Рука на ходу привычно ушла к бедру и не нашла кобуры. Кобура уехала с Морозовым, вместе с плащом и чехлом, а револьвер я сунул за пояс под рубашку, и теперь он упирался стволом в бедро на каждом шагу. Неудобно, зато свой. Ходить по городу, где каждый пятый на причале — не тот, за кого себя выдаёт, с пустыми руками я не собирался.

Портовые ворота выпустили меня прямо на площадь. Рынок с рядами под парусиной, лавки по периметру, водокачка, и тут же, на углу, белёный дом с синим козырьком и вывеской. Транспортная компания Пестовых. Грузы, фрахт, корреспонденция. Место выбрано с умом: порт за спиной, торговля перед крыльцом.

Балтийск и «Братск», полдня хода, дальше курьером. Отсюда можно написать Захару и Марии, минуя имперскую почту, и в управлении об этом не узнает никто.

Я запомнил угол и пошёл через площадь дальше.

Жара тут стояла не та, что в Балтийске. Та липла к телу и пахла водорослями и рыбой, а эта сушила горло, если вдохнуть через рот. А ещё песок на зубах ощущался. Солнце висело над самой головой, и тени лежали узкими полосами у самых стен.

Военных на улицах попадалось больше, чем гражданских. Патрули по двое, форма, выгоревшая до цвета песка, у каждого второго карабин за спиной. Не гарнизон при городе, а город при гарнизоне.

Технику я отметил отдельно. Колёсные вездеходы, гусеничные, грузовики на высокой резине, у всех решётки на фарах, запаски и куски траков по бортам. Мотоциклы попадались реже, и все как один лёгкие, с задранными крыльями и зубастыми покрышками, под песок.

И такие же глухие кабины, как у той, что забрала сапожника. Они стояли на разных машинах, колёсных и гусеничных, чуть не в каждом квартале. Скан входил в кузов и обрывался на кабине.

А я шёл и считал.

Скан держал по верхам, ещё с причала, и вёл его всю дорогу. Фиолетовые контуры вспыхивали и через стены: этот лежит, эти двое сидят за столом, этот идёт по двору с ведром. Первый фиолетовый попался прямо в рыночном ряду, за прилавком с овощами. Дальше пошло ровно: квартал пустой, потом сразу двое, потом снова тишина.

Каждого подсветившегося я коротко трогал щупом, по самой поверхности. «Долг в лавке… Тесто, поставленное с утра… Насос, третий день гоняющий воду с песком… Сын, уехавший на прииски и не написавший ни строчки». Почти все без источника, работяги как работяги. Двое с даром всё же попались, но слабенькие, второй и третий уровень, мысли тоже о работе.

Пока дошёл до южной окраины, счёт был двадцать два, а народу под скан попало сотен пять. Почти каждый двадцатый, если считать с рыночными. На причале — каждый пятый.

Выводы я отложил на вечер: думать на солнцепёке, без воды и на пустой желудок — последнее дело. У колонки на перекрёстке я напился и сунул голову под струю. Вода приятно остужала.

— Игорь Юрьевич!

Ванька бежал через улицу с авоськой, и в ней звякало стекло. Понятно. Старшие курсы послали младшего, и спорить тут бесполезно, сам таким гонцом бегал.

— Не ори, — сказал я, когда тот приблизился. — Меня тут нет.

— Как это нет?

— Я в город не приезжал, и ты меня не видел.

Мальчишка глянул на меня, потом на мою мокрую голову, и глаза у него сделались ровно те же, что в купе бронепоезда, когда он узнал, с кем едет. Сообразил. Даже авоську к животу прижал.

— Понял, — сообщил он шёпотом. — Не видел.

— Где вас разместили?

— При госпитале. Пару дней ещё тут, а после нас по частям распределят, на практику. Будем с ними патрулировать и окрестности чистить от тварей.

— А профессор ваш где? Полунин.

— Так его сразу в операционную забрали, прямо с причала. Там тяжёлый какой-то, местные лекари не тянут, вот он и помогает.

Ванька переступил с ноги на ногу и всё-таки спросил:

— А вы зайдёте? Наши обрадуются.

— Зайду. Дела закончу и зайду.

Он медленно кивнул, уже с пониманием, раз инквизитора в городе нет, значит, и дела у него такие, про какие не спрашивают.

— Ну беги. И смотри не разбей, а то уж больно они у тебя звенят.

Ванька кивнул, прижав авоську второй рукой, и помчался по улице к центру города.

Грузовые ангары нашлись на южной окраине, у самой городской стены, недалеко от выездных ворот. За стеной начинался песок, и над зубцами дрожал раскалённый воздух.

Ряды гофрированных ворот в белом камне однотипных ангаров. Генин я узнал сразу. Над открытой створкой рисунок пустынного байка, в том же стиле, что и в мастерской в Балтийске.

Вот, значит, куда меня звали.

Четыре пустынника стояли внутри в ряд, вдоль стены. У верстака стоял чопер Морозова с разобранной передней вилкой, и над ним склонились оба старика. Мои сумки, чехол и плащ лежали стопкой на деревянном ящике у стены.

— Долго ты, — сказал Морозов вместо приветствия, не оборачиваясь.

— Через полгорода шёл. А с вилкой что?

— А с вилкой то, что некоторые по трапу не съезжают, а прыгают, — отозвался Гена из-за колеса. — Сальник выдавило, масло ушло. Гонщик, туды его.

— Трап короткий, — сказал Морозов.

— Трап короткий, а лет тебе много.

Я сел на ящик у верстака. Морозов вытер руки и повернулся ко мне.

— Рассказывай. Ушёл чисто?

— Чисто. Только не в тех троих дело, Анатолий Георгиевич.

Он смотрел на меня поверх очков и ждал.

— На причале я снял полсотни человек. Девять фиолетовых. Трое караулили суда, у них радиостанция в кабине, один при мне полез докладывать. А шестеро просто работали: крановщик, солдат у склада, грузчики, швартовщики. И на тех троих они за всё время ни разу не посмотрели.

В ангаре стало тихо, только из умывальника в углу капало в таз.

— Девять, — повторил Гена и сел на пятки за колесом.

— Каждый пятый.

Морозов снял очки. Достал платок, подышал на стёкла и стал их медленно протирать, круг за кругом. Протёр, сложил платок, убрал в карман. Очки остались у него в руке.